Реликварий

Глава семнадцатая, в которой бездна вглядывается в героя

— В самом деле? — переспросил Герман. Последнее заявления Эона ему не понравилось. — Я полагал, ты знаешь об устройстве этого места все.

— Об устройстве — знаю, — ответил Эон. — Там, ниже, еще пятнадцать этажей, и Тиу, вероятно, находится на последнем из них. Вот только мне неизвестно, кто или что сейчас находится между нами и ей. Когда я только оказался здесь, проход не заблокировала Лиа, и после этого я ничего не знал о том, что там ниже, за ее чертогами.

— Так может быть, там больше никого и нет?

— Я бы не стал на это рассчитывать, — ответил Эон. — Здесь были и другие. Некоторых из них еще нет, но те, кто остались… Иные из них сильнее Лиа. Даже не сильнее, а настолько иные…

Они прошли молча еще несколько этажей. Сперва приходилось продираться среди владений Лиа — все здесь снова было затянуто переплетающимися стеблями, корнями, даже стволами деревьев. В одном месте Герману снова пришлось пустить в ход огненную магию.

Но преодолев еще два или три лестничных пролета он обнаружил, что редкие стебли плюща здесь стали совершенно чахлыми, высохшими, словно от времени.

— Это из-за… смерти Лиа? — спросил он Эона.

— Не знаю… — ему показалось, что голос холодного духа прозвучал озабоченно. — Не уверен. Может быть, они были здесь такими всегда. Если так…

— Что же в таком случае?

— Нет, я не думаю, что моя догадка верна, — произнес Эон. — Это невозможно, он находился совсем в другом месте, когда начался ритуал. Он не может быть сейчас в библиотеке.

— Да кто? Кто находился-то?! — Герман повернулся к Эону, у него невольно возникло желание взять того за грудки, чтобы перестал говорить загадками, хотя и глупо было бы пытаться сделать это с духом.

Однако обернувшись, Герман вдруг обнаружил, что Эона рядом нет.

— Эй! Ты куда делся? — спросил он.

Ответом ему была только гулкая тишина, повисшая на лестнице. Герман завертел головой в поисках того, куда мог исчезнуть его новый странный знакомый.

— Эй! Сейчас не время для шуток! Ты где?!

Тишина. Тусклый свет светильников, которые здесь были уже не грибами и не кристаллами, а какими-то сложными на вид стеклянными приборами, отдаленно похожими на… песочные часы? Да, кажется, что-то там внутри пересыпалось, если приглядеться. Свет их был ровным и отливал пурпуром.

Герман преодолел еще несколько ступенек и оказался на лестничной площадке, где, казалось, стеллажи были более узкими, чем во всех залах выше, а книги на них… Герман никак не мог отделаться от мысли, что книги эти — бутафорские. Он подошел к одной из полок и раскрыл толстую книгу. Страницы ее были совершенно пусты.

В следующую секунду Герман отшатнулся к стене, потому что заметил краем глаза движение где-то сбоку. Он обернулся и увидел, что в нескольких шагах от него стоял мальчик лет семи, одетый в матросскую курточку. Мальчик не говорил ни слова, глядя на Германа с любопытством и легкой опаской.

— Кто ты? — спросил Герман. — Откуда ты здесь взялся?

— Я — это ты, — ответил мальчик. — Разве ты не помнишь?

Герман вздрогнул. Ему вдруг показалось… а точнее вспомнилось, что в самом деле у него в детстве была в точности такая же матросская рубашка, и даже, кажется, точно так же продранная на локте и заштопанная его ныне уж покойной мамой. Он посмотрел на мальчика, точно привидение увидал.

— Ну, а что такого? — спросил мальчик. — Каждый человек может иногда встретиться с самим собой. Вот только не всякому эта встреча будет приятной. Тебе, например, она неприятна, потому что ты смотришь сейчас на того, кем был раньше, и видишь, что стал хуже. Ты погряз в интригах, в обмане, в нечистоплотных отношениях со многими женщинами. Ты явился сюда с грабительскими целями. Разве не гадок ты нынешний сам себе? А ведь ты не был таким — ты был когда-то милым ребенком. Честным и непосредственным, как все дети. Куда все это делось? Куда исчез этот ребенок?

Тут до Германа начало доходить, что, пожалуй, он сам в семилетнем возрасте так не разговаривал. Да и никакие дети так не разговаривают. И, конечно же, незнакомец никак не мог был им самим. Вот только кем он был?

— Он пытается заморочить тебя, — долетели до Германа какие-то слова, произнесенные как будто громким шепотом в соседней комнате, за стеной. — Сопротивляйся ему. Я не могу… помочь тебе.

До Германа не сразу дошло, что это были слова Эона, но самого Эона он не видел рядом с собой.

— Перестань меня обманывать, дух! — проговорил Герман и шагнул к мальчику, призвав огненное лезвие. Оно получилось слабеньким, не впечатляющим. Всего лишь тонкая струйка огня, но ребенка должна была испугать и такая.

— Разве можно одолеть самого себя? — мальчик усмехнулся совершенно не по-детски, а затем, едва Герман замахнулся на него, исчез.

Герман огляделся по сторонам. Да, похоже, это место не менее опасно, чем обитель Лиа. Вот только опасности здесь подстерегают совсем иного рода. Ему подумалось даже на минутку, что стоило бы вернуться назад. Может быть, там Эон сможет снова нормально поговорить с ним? Перед своим исчезновением холодный дух явно хотел что-то сообщить ему. Что-то о том, кого именно они могут здесь встретить.

— Ничего не хочешь мне сказать? — раздался вдруг у него за спиной звонкий женский голос. Герман поспешно обернулся: за его спиной стояла Ариадна, одетая в черное с серебром платье, скромно сложив руки на груди.

— Ты не она! — проскрежетал сквозь стиснутые зубы Герман. — Убирайся из моей головы и не трогай ее!

— Отчего же? — спросила Ариадна. — Не потому ли, что ты чувствуешь себя передо мной виноватым? И есть, отчего чувствовать. Я погибла из-за тебя, а ты так быстро забыл об этом в объятьях другой… других… не противен ли ты сам себе?

— Не тебе судить меня, дух! — проговорил Герман с колотящимся сердцем. Он попытался призвать огненную силу, но обнаружил, что образ Ариадны в его душе совершенно не откликается на призыв. Похоже, тот, кто сейчас разговаривал с ним, каким-то образом сам достал из его души этот образ. От этой мысли Герману стало не по себе. Существо, с которым он разговаривал, кем бы оно ни было, сумело залезть прямо к нему в голову, достать из нее самые сокровенные мысли и образы. Но как? И для чего?

— А кому судить тебя? — проговорила, между тем, Ариадна, совершенно спокойным тоном. — Тебе самому? А не слишком ли снисходительный это будет суд? Не слишком ли большое преимущество будет в нем иметь адвокат по сравнению с прокурором?

— Уж во всяком случае, это не твое дело!

— Нет, вот тут ты ошибаешься. Это как раз мое дело, и я его доведу до конца. Покажу тебе все, а ты уж дальше сам решай, каково тебе будет с этим жить. Знаешь, почему я начала именно с твоего детства?

Герман молчал.

— Я специально показала тебе, каким ты был в прошлом, — продолжала Ариадна. Она подошла к одному из стеллажей, сдвинула лежащие на нем книги чуть в сторону и уселась на пыльную полку, совершенно не обращая внимания на то, что испачкает пылью платье.

— Зачем? — спросил Герман.

— Чтобы ты сравнил это со своим настоящим. И с будущим. Хочешь, я покажу твое будущее?

— Никто не знает будущего, — Герман помотал головой.

— Напрасно ты так думаешь, — она улыбнулась усталой, очень невеселой улыбкой. — Вот, например, ваш правитель… он кое-что знает о времени и мог бы тебе рассказать, если бы вы с ним были знакомы покороче.

— Не имел такого удовольствия, — ответил Герман.

— Оно у тебя еще будет, — ответила Ариадна. — Вот только боюсь, что в действительности это не доставит удовольствия ни тебе, ни ему. Знаешь, что ты такое?

— Что же?

— Спичка. Вот такая, — в руках Ариадны прямо из ниоткуда возник коробок спичек. Она достала одну из них, чиркнула, голова спички вспыхнула, и Ариадна выставила горящую спичку перед собой.

— Спичка сама по себе не так уж разрушительна, — проговорила она, пока спичка горела. — Но если бросить ее в нужное время в нужном месте… У вас, кажется, есть поговорка «от копеечной свечи Москва сгорела»… так?

— Я не понимаю всей этой философии, — Герман развел руками. Его стало уже все это раздражать. — Чего ты хочешь от меня?

— А почему ты решил, что я от тебя чего-то хочу? Вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты. Давай-ка я покажу тебе еще кое-что, может быть, тогда ты поймешь лучше.

С этими словами Ариадна отбросила в сторону догоревшую уже спичку, и едва та коснулась пола, как в глазах у Германа потемнело, а когда он снов смог видеть, то обнаружил, что внутренность библиотеки исчезла.

Первое, что увидел Герман, это был горящий в ночи город. Он смотрел на него с высоты, а рядом с собой увидел какую-то темную фигуру. Самого города он не узнал сперва, но подивился тому, что тот довольно велик. И только мгновение спустя он понял, что это, кажется, Москва, а сам он стоит и смотрит на нее с Воробьевых гор.

Несколько мгновений он не мог отвести взгляд от этой картины, пугающей и величественной. И только после этого повернул голову и посмотрел, кто же стоит рядом с ним.

Это был он сам, только немного старше, с жесткой складкой на губах, с небольшой клиновидной бородкой и с лицом, почти лишенным выражения. Одет он был в длинную дорогую шинель, под которой угадывался лазоревый мундир с несколькими орденами, включая алмазную звезду.

— Все правильно, — произнес этот постаревший Герман. — Все правильно, и это только начало.

Тому Герману, что его слушал, почему-то стало не по себе от этого голоса. В нем слышалась усталость, но в то же время — мрачное удовлетворение, словно зрелище горящего города, в котором, быть может, в эту самую минуту тысячи людей погибают страшной смертью, было говорившему очень приятно.

В эту минуту где-то за спиной у говорившего ударил орудийный залп, потом другой, новые и новые снаряды посыпались на и так погибающий город, а затем вдалеке возникли и другие вспышки, явно магические.

Затем все кругом завертелось, Герман слышал звуки боя, но не знал, где он происходит, а потом опустилась тьма, и в этой тьме он вновь услышал голос Ариадны.

— Ты средоточие зла… — проговорил голос. — Все, к чему ты стремился, чего ты по-настоящему жаждешь — это разрушение. Ты погубил нескольких женщин, ты погубил простых тружеников с мануфактуры, и ты погубишь еще тысячи людей… быть может, миллионы. Их гибель заключена в тебе, также, как в спичке заключена способность сжечь целый город.

— И что же мне делать? — спросил Герман.

— Исчезнуть, — ответил голос спокойно, словно давал самый обыкновенный совет. — Если не кинуть вовремя спичку, то город не сгорит, даже если весь он залит керосином.

— Если он весь залит керосином, — проговорил Герман в ответ на это, — то все равно сгорит. Не от спички, так от искры, выбитой конским копытом. Такой город обречен, и не все ли равно, где именно он загорится?

— Положим, что так, — согласился голос на удивление скоро. — Но ведь куда как лучше не быть той спичкой, которая сожжет город, разве не так?

— Город сожжет не спичка, — ответил Герман. — Город сожжет тот, кто облил его керосином. Спичка ни в чем не виновата.

— Ах, не виновата! — воскликнула невидимая Ариадна с иронией. — Как удобно, вы только поглядите! Все самые ужасные злодеи в истории — и вашего мира, и нашего тоже — именно так и рассуждали. Всегда-то у них был виноват кто-то другой, а они просто оказались жертвой обстоятельств и делали то, что не могли не делать.

— Хватит! — выкрикнул Герман. — Мне надоело это словоблудие. Верни меня туда, откуда ты меня взял. Я пришел, чтобы спасти ваш чертов мир и…

— Ты пришел, чтобы похитить наше достояние, — ответил голос устало. — «Спасти!». Ты сам-то себя слышишь, спаситель? Неужели тебе самому-то не смешно от своих слов и не стыдно за то, как кардинально расходятся они с делом? Ты явился ради того, чтобы наложить руку на то, чего ни ты, ни твои соплеменники не создали. Ты хочешь использовать это, чтобы решить мелкие проблемы твоего мира, даже не задумываясь о том, какие новые проблемы это способно породить. Ты подобен ребенку, который ради того, чтобы не быть наказанным за разбитую вазу, поджигает весь дом. Ты достоин жалости и презрения.

— Да, — ответил Герман, вздохнув. — Я явился сюда за артефактами. Но теперь, когда я знаю всю ситуацию, я единственный, кто может спасти остатки вашего рода. Не все ли вам равно, какими мотивами я при этом руководствуюсь?

— Все равно? — саркастично переспросил голос. — Да мотивы — это единственное, что имеет значение в этом мире! Мотивы и цели. Хирург режет людей, и маньяк режет людей. В чем между ними разница, если не в мотивах и целях?

— Я не маньяк, — ответил Герман, совершенно опустошенный этим разговором. — Раз уж ты залез ко мне в голову, то должен понимать, что мои мотивы… может быть, ты не назовешь их благородными, но во всяком случае, я думаю о других, а не о себе. Если бы моей целью была власть и безопасность для себя, я бы… в общем, я бы все делал совершенно по-другому.

— Ты видел будущее, — прозвучал безапелляционный ответ. — Оно таково, каково оно есть, и оно лучше, чем что бы то ни было, показывает, кто из нас двоих прав.

— Это не будущее, — произнес Герман решительно. — Никакого будущего не существует. Будущее творит каждый человек каждый день.

— Это правильная мысль, — был ответ. — Вот только что из этого следует? Ты таков, каков ты есть, а значит, и будущее таково. Ты — спичка, которой суждено сжечь город. Если спичка ничего не сожжет, то она просто сгорит попусту. Если уж ты не хочешь никого сжигать, то устроить это легче легкого. Ты видишь тьму вокруг себя? Мне стоит лишь сказать слово, и она поглотит тебя без остатка. Спичка погаснет и никогда не сожжет город. Много зла будет предотвращено. Хочешь?

— Нет, — сказал Герман. На секунду он в самом деле задумался, но лишь на секунду. — Это ложный выбор. Пока я жив, я в силах менять то, что происходит, но если я исчезну, то никто не предотвратит катастрофу ни в вашем мире, ни в моем. Кто это сделает, если не я? Ты? Но ты бессилен это сделать, иначе бы моя помощь здесь не понадобилась. Кто бы ты ни был, ты не имеешь права сидеть сложа руки и судить других, пока они действуют. Да, пусть они совершают ошибки, пусть даже эти ошибки страшные, кровавые, но они действуют, слышишь ты?! Я действую! И я буду продолжать действовать, пока я дышу! Я буду творить будущее, и я сделаю его… настолько прекрасным, насколько смогу.

— Хороший слова, — прозвучал в его ушах ответ. — Постарайся их не забыть.

С этими словами тьма в глазах Германа вдруг расцвела множеством разноцветных огней, которые заплясали перед глазами какой-то фантастический танец, от которого заболела голова, а когда он снова смог что-то видеть, то сидел на холодной ступеньке в библиотеке и завороженно смотрел на пурпурный светильник в двух шагах от себя.

— Ты здесь? — услышал он голос Эона. — Надо же, я боялся, что он уже не отпустит тебя.

— Кто он? — спросил Герман, у которого все еще мешались мысли.

— Теирон Испытующий, — ответил дух. — Это один из старейшин рода, в его владениях были мощные артефакты, контролирующие само время. Он отвечал за нравственную чистоту членов рода, и время от времени отправлял нас в Чистилище — нечто вроде параллельного пространства, осколок в осколке. Некоторые из нас не возвращались оттуда. Он говорил, так происходит с теми, кто недостаточно чист душой.

Герман нервно сглотнул.

— Я… вряд ли достаточно чист, — проговорил он.

— Тем не менее, тебя он пропустил дальше. Ладно, не думай пока об этом. Соберись, мы почти у цели.