Реликварий

Глава двенадцатая, в которой тень говорит

Докричаться в самом деле удалось. Герман подошел почти к самому краю моста, остановившись только тогда, когда почувствовал, что дальше плиты его не выдержат. Ветер свистел над ущельем под его ногами. Мост, еще недавно казавшийся незыблемым, теперь ощущался, как шаткая конструкция, готовая рухнуть вниз от любого неосторожного движения.

От остальной компании парламентером выступил Мальборк. Должно быть, он надеялся, если мост под ним рухнет, воспользоваться своими вампирскими способностями. А может быть, просто боялся меньше всех? «У вампиров словно семь жизней,» — гласила поговорка, и Герман уже успел убедиться в ее справедливости. Можно даже сказать, в буквальном смысле.

Сперва Герман спросил Мальборка, сможет ли он телепортироваться на эту сторону, как недавно он переместился в комнату дома к черному духу. 6+Вампир тщательно проверил в голове расстояние и сказал: нет, для него выходит многовато. Будь пропасть хоть на метр уже, он бы еще рискнул, а тут…

Герман, в свою очередь, попробовал подключить левитацию, которая неплохо ему удалась во время боя с Уваровым. Но нет, здесь выходило совершенно не то. Силы на то, чтобы худо-бедно приподнять тело над землей, ему еще хватало, но он чувствовал, что, попытавшись перелететь через брешь, он рискует не долететь и до середины, как та редкая птица.

Сзади послышались легкие шаги — это осторожно подбиралась к нему Софья.

— Здесь есть спуск! — крикнула она. — В одной версте туда, направо.

Она стала показывать руками, пока не убедилась, что стоящий на той стороне Мальборк понял ее.

Затем его место занял гном: он выкрикивал одну за другой инструкции относительно того, как обращаться с машиной, настолько подробные и полные личной боли, что Герману стало его жаль. Ульфрику явно было не по себе от того, что его ласточка остается в чужих руках. А вот питомцу своему он просто наказал «найти пожрать там в мешке, в заднем отсеке».

Пока они перекрикивались, срывая глотки, через пропасть, совершенно стемнело. На той стороне зажгли костер. И в самом деле: пробираться сквозь джунгли в такой тьме было бы самоубийством. Пусть лучше начинают двигаться утром.

В небе над мостом вновь загорелись яркие звезды с совсем непохожим рисунком созвездий. Млечного пути здесь не было, вместо него было круглое пятно, в котором звезды сошлись гораздо гуще, чем в других частях неба. Пятно медленно перемещалось, встав из-за горизонта и двигаясь в сторону зенита.

— Мы будем ждать их здесь? — спросила Софья. — Или пока сами направимся к башне?

Герман покачал головой. Пока они доберутся до спуска по джунглям…. В темноте… Пока спустятся вниз, пока перейдут горную реку — пусть неглубокую, но с быстрым течением… пока поднимутся вверх…

В общем, ждать, что команда соберется вместе раньше, чем послезавтра, не приходилось. А часы, между тем, тикают. В какой мере все они буду еще в состоянии что-то делать, когда придут сюда?

— Мы проложим дорогу, — сказал Герман. — К тому времени, когда они будут здесь, к башне должна уже вести дорога. Но не только к башне. Сначала мы проложим путь к той лестнице, по которой они будут подниматься.

— Я попробую разобраться… — Софья неуверенно сглотнула. — С насадкой машины. Мне доводилось водить самоходы, а вот управлять этой штукой… надо спросить Ульфрика еще кое о чем.

Еще полчаса перекрикивались с Ульфриком. Сквозь тьму. Наконец, Софья влезла внутрь машины, развернула ее, установила так, чтобы машина дальше шла, расчищая путь, по узкой улице, идущей вдоль ущелья.

— Вы думаете, это хорошая идея — прокладывать путь прямо сейчас, по темноте? — спросила она.

— Да, — Герман кивнул. — У нас есть сторожевое заклятье, оно все еще работает. А вот к утру может и развеяться, а Виктории, чтобы его зарядить, рядом уже не будет. Запускайте эту штуку. Я буду готов, если кто-то попробует подобраться.

С этими словами он залез к ней в машину. Внутри пахло машинным маслом, нагретым металлом, шерстью гномьего питомца. Сам он, кстати, свернулся калачиком позади сидений и мирно спал. Звук мотора его, похоже, совершенно не беспокоил — должно быть, зверь так к нему привык.

Снова взревел мотор. Сквозь частично залепленное грязью и листьями переднее стекло Герман видел, как слабый фонарь на крыше машины освещал зеленое море перед ними.

Несколько минут они двигались, разрывая стену лиан перед собой, пока Герман не почувствовал знакомую вибрацию. Сперва он ее даже не заметил, решил, что это просто корпус вибрирует из-за вращения насадки. Но затем сообразил: это снова пришло в движение зеркало. Его дрожь, сперва еле заметная, нарастала, превращаясь в тревожный зуммер.

— Зеркало, — сказал Герман. — Оно опять за свое.

— Может быть, оно предупреждает нас о чем-то? — спросила Софья, разглядывая черную поверхность, словно пытаясь заглянуть внутрь.

Еще несколько минут прошли в молчании. Затем Герман ощутил, что вибрация становится слабее.

— Мы приближались к чему-то, — сказал он, хотя и был не слишком уверен. — А теперь удаляемся.

— Может быть, и хорошо, что удаляемся?

— Если бы я знал…

Наконец, они выехали на неширокую площадку, вымощенную каменными плитами и почти свободную от растительности. Герман выскочил из машины и подошел к краю пропасти.

Лестница была выбита прямо в скале и терялась внизу, в зарослях, окруживших реку. Герман не завидовал тем, кому предстоит по ней подниматься. Особенно он переживал за коротконогого, толстоватого Ульфрика. Каково ему будет? Ничего, дойдет как-нибудь.

— Что теперь? — спросила Софья. У нее, кажется, слипались глаза, выглядела она полностью вымотанной. Герману стало ей жаль. Может быть, дать ей отдохнуть? Вот только разделяться было нельзя, да и кому захочется спать здесь в одиночестве?

— Теперь назад, — сказал Герман с сожалением. — Нужно проверить, на что, все-таки указывает вибрация этой штуки.

Он похлопал ладонью по карману с «зеркалом».

Они остановили машину и заглушили двигатель там, где вибрация ощущалась сильнее всего. Это было место, где от уже расчищенной улицы отходила еще одна — вглубь города, в сторону чернеющего на звездном фоне силуэта башни.

Некоторое время они стояли на этом перекрестке, оглядываясь по сторонам. Здесь было очень тихо, и нарушала эту фантастическую тишину только дрожь артефакта в его кармане, и от этого совсем негромкий звук, который артефакт издавал, казался здесь барабанным боем.

Герман уже не в первый раз за время их экспедиции подивился тому, насколько в этом месте тихо. От настоящих земных джунглей можно было бы ждать стрекота насекомых, птичьих криков, отдаленного воя животных. Здесь ничего не было, кроме шелеста листьев от редкого дуновения ветерка. Увидеть здесь хоть одно насекомое он, кстати, тоже за это время не сумел. Впрочем, странные протяжные крики, которые принимал за птичьи, несколько раз слышал.

«Мертвый мир» — можно было сказать, если бы не буйство растительности. Интересно, кто опыляет всю эту красоту, если насекомых нет? Герман был не силен в ботанике, но по его представлениям без пчел или кого-то подобного растения обойтись бы не смогли. Не было здесь и ночных мотыльков, которые могли бы слететься на свет… подождите-ка! Свет!

В одном из окон дома, находившегося по улице чуть дальше. Мягкий свет, слегка мерцающий, словно кто-то зажег там керосиновую лампу. В давно покинутом городе, в мире-осколке, который никто не посещал бог знает сколько веков.

Впрочем, что значит «не посещал»? Посещали, конечно. Тот завал в шахте устроили те, кто уже до них пытался пробиться к Реликварию. Или те, кто старался их остановить. Мог ли кто-нибудь выжить и обосноваться здесь? Ферапонтов говорил, что Реликварий не посещали очень давно, но кто знает, как здесь течет время…

Герман кивнул в сторону светящегося окна, и Софья тоже уставилась на него завороженно.

— Что думаете? — спросил он.

— Я думаю, нам нужно держаться оттуда подальше, — ответила девушка, передернув плечами. — Это место враждебно. Никто из тех, кто нас здесь встретил, не принял нас с распростертыми объятьями. Если это и не целенаправленная ловушка, то…

— Я согласен, — проговорил Герман. — Со всеми вашими доводами. Это правда опасно, но… но я должен знать, что там. Считайте это предчувствием, которому я привык доверять. Внутренний голос.

— Что ж ты несешь, Господи, — прокомментировал это Внутренний Дворецкий, который еще от прошлой выходки Германа на мосту не отошел. — Я, я — твой внутренний голос! И я тебе говорю: девочка дело говорит, держись от этого странного света подальше!

Но Герман высокомерно оставил эту реплику без ответа. Вместо этого он окружил себя щитом и двинулся сквозь заросли к дому, оказавшемуся жилым.

— Вы с ума сошли… Герман… — попыталась протестовать Софья, но остановить его ей не удалось, а оставаться возле машины одной ей, видимо, тоже не хотелось. Она покорно поплелась за ним, придерживая отодвинутые им побеги.

Идти было недалеко, только очень тяжело: густые заросли не давали прохода, сладкий запах пыльцы стал еще гуще, и Герман уже опасался, как бы не слечь от этой наркотической заразы раньше времени. Конечно, Виктория ничего не говорила о том, что такое возможно, но откуда ей в точности знать?

Наконец, они оказались у дверей здания, на третьем этаже которого виднелся свет. Герман подумал: не окликнуть ли того, кто этот свет зажег? Или, все-таки, не стоит? Роль незваного гостя его не особенно привлекала, но и законы этого мира явно сильно отличались от привычных ему. Можно забыть об этикете.

Двери, как таковой не имелось: просто черный дверной проем, а за ним — тьма. Герман поднялся по ступеням и осторожно сделал шаг внутрь. Он мог бы сейчас создать луч света, чтобы освещать себе путь, но решил, что это выдаст его с головой. Без этого было спокойнее.

Сразу за дверью была обширная комната, которую Герману по привычке захотелось назвать «парадными сенями». В отличие от тех помещений, что Герману уже довелось видеть в этом странном мире, она была… почти что жилой. В темноте он разглядел два кресла, ажурный столик — кажется, деревянный — а на стенах что-то вроде обоев с растительным орнаментом. Было здесь и нечто вроде вешалки, на которой висело несколько разноцветных кусков материи. Одежда? А рядом с ней — прислоненный к стене резной посох.

Все это было… словно немного чересчур. Ему даже подумалось: не пытается ли это место нарочно их запутать, успокоить, чтобы потом наброситься на них с какой-нибудь самой неожиданной стороны?

Черт возьми, вешалка! В мертвом, давно заброшенном мире!

Он понимал, что расслабляться здесь нельзя ни на секунду. Что если этот посох вдруг прекратиться в змею или… во что-нибудь похуже? Напрягшись, он подключил свое новое внутреннее зрение, но оно не могло распознать в предметах вокруг ничего опасного или даже просто важного, как удалось ему сделать в шахте. Вот только можно ли было в полной мере ему верить? Не способен ли этот мир обмануть даже магическое чутье?

Герман сделал Софье безмолвный жест следовать за ним и стал осторожно подниматься по неширокой винтовой лестнице. Здесь он оказался уже в совершенно полной темноте и двигаться был вынужден наощупь. Через несколько шагов он сдался и, все же, призвал свет: над головой его возник крохотный шарик, испускающий белый луч света в точности туда, куда Герман смотрел.

С этим странным фонарем он проделал путь до второго этажа, где нашел анфиладу комнат, также выглядевших обжитыми. Сперва было нечто вроде столовой с узким длинным столом и несколькими приборами, сделанными из слабо поблескивавшего гладкого материала. Черное стекло? Такое же, из которого сделано зеркало в его кармане?

Герман подошел к столу и приподнял одну из тарелок. На вид совершенно обыкновенная, только черная. Кажется, даже не слишком чистая: к донышку что-то прилипло или пригорело.

Кто-то взял его за плечо, и Герман вздрогнул, едва не выронив тарелку на пол. Это была Софья — она сделала ему жест прислушаться, и Герман различил звучащую словно издалека мелодию. Кто-то как будто наигрывал на флейте… или нет, на каком-то никогда не слыханном Германом духовом инструменте нечто очень печальное. Погребальная песня — вот что это было, если только он правильно понял. И в этой темной комнате посреди чужого негостеприимного мира слушать ее было жутковато. Хотелось крикнуть или грохнуть чем-нибудь об пол, чтобы только это прекратилось. Герман осторожно вернул тарелку на стол и двинулся сквозь анфиладу комнат дальше.

В следующей комнате мебели не было вовсе, только на полу лежало несколько циновок, кажется, сплетенных из засушенных местных лиан. Герман старался обходить их, чтобы не издавать шелеста.

На стенах здесь развешаны были разноцветные полотнища, каждое из которых имело в центре замысловатый символ, нечто вроде китайского иероглифа. Некоторые из них показались Герману знакомыми: кажется, такие гербы были у эльфийских Старших родов. Или не совсем такие? Стилистика, по крайней мере, была узнаваемой.

Он уже хотел, было пройти в следующую комнату, где виднелось нечто вроде погашенной печи, как вдруг…

— Iliboriu! — проговорил прямо у них за спиной спокойный мужской голос. Герман машинально обернулся, направив на говорившего револьвер. Софья вскрикнула и окружила себя щитом.

Прямо у них за спиной стоял в дверях человек… нет, эльф, одетый в черное одеяние до колен, похоже на простенькое женское платье или древнеримскую тунику. Он носил длинные волосы, совершенно седые. Сперва Герман даже подумал, что перед ним женщина — очень старая. Но черты лица были мужскими, да и голос тоже.

— Iliboriu, lucielte acastu! — снова проговорил незнакомец и сделал жест рукой, словно приглашал их войти. Они с Германом уставились друг на друга. Опускать револьвер он не решался, а кроме того, попытался потянуть в себя хоть немного силы, сколько сможет. Ожидать от странного хозяина дома можно было чего угодно.

— Погодите-ка, — проговорила вдруг Софья дрожащим голосом. — «Илибориу»… это похоже на «элебори» — приветствие в современном эльфийском. Э… элебори…

Последнее было адресовано эльфу, и тот с достоинством кивнул. А затем произнес еще несколько слов, из которых Герман даже не разобрал толком ни одного.

— Вы говорите по-эльфийски? — спросил Герман, повернувшись к Софье.

— Очень плохо, — ответила она. — Илья пробовал меня учить, но… ах, если бы он был здесь. Или хотя бы поручик Воскресенский. Тут еще дело в том, что это, похоже, не совсем тот эльфийский. Старинный диалект?

Хозяин дома, между тем, смотрел на них, явно ожидая какого-то ответа. Затем он покачал головой и указал рукой куда-то вниз живота Германа. До того не сразу дошло, что именно незнакомец имеет в виду. Однако он понял это, когда зеркало в кармане снова отчаянно завибрировало.

Герман достал артефакт, и увидел, что под его черной поверхностью словно проступает из глубины лицо хозяина дома. Он осторожно коснулся пальцами этого лица, изображение дрогнуло, пошло рябью, а затем стало четче.

— Acasete iru, — произнес эльф, стоявший в дверях. — Domiule resirente rugii.

— Ну, вот и славно, — произнесло его изображение в зеркале на чистом русском языке, хотя и с заметным акцентом. — Теперь мы сможем с вами поговорить.

— Кто вы? — спросил Герман, не зная, к кому ему следует обращаться: к самому хозяину дома или к его отражению в черном зеркале?

— Я тень того, кто был когда-то, — ответил хозяин. — И я ждал вас здесь.

— Ждали… именно нас? — уточнил Герман.

— Ждал тех, кто сможет нас всех спасти, — проговорил эльф. — И вас, и нас.