Реликварий

Глава первая, в которой Герман веселится через силу

В балльную залу собрания Герман вышел уже с рубиновым крестом, и немало взглядов задержалось на нем, совсем молодом штаб-ротмистре, которого ранее в высшем свете не видели.

Мужчины скорее с опаской. Лазоревый мундир жандарма мало кому внушал добрые чувства. Скорее, некоторые из собравшихся думали: кому же этот парень душу продал и кого упрятал в тюрьму, что в этаком возрасте имеет уж два креста?

Впрочем, Герману было решительно все равно, что думают о нем незнакомые мужчины. А вот внимание дам, и тем более — девиц было куда приятнее. А собралось их здесь немало: жены и дочери высших офицеров, служащих в Петербурге. Все они были в пышных платьях, скроенных по последней моде, причем некоторые особенно красивые девицы — в весьма рискованных нарядах.

У молодого, свежеиспеченного штаб-ротмистра из захудалого рода при виде всего этого великолепия должна была бы закружиться голова, но у Германа она не закружилась — не в том он был состоянии духа.

Впервые после происшествия на Кузнецком мосту он вышел в свет, и предпочел бы не выходить вовсе. Бледное, глядящее в потолок лицо Ариадны Уваровой являлось ему во снах практически каждую ночь. В каждом из этих снов он сперва получал надежду ее спасти, затем утрачивал ее, а потом и вовсе просыпался, осознавая, что ее больше нет.

Он и рад был бы забыться, но не выходило. Начальство сперва оставило его в покое на некоторое время и дало побыть одному, и он то сидел в своей новой петербургской квартире, толком еще необставленной, то выбирался пройтись по улицам столицы — просто шел, не разбирая дороги. Один раз съездил к Карасеву, напился с ним в простом трактире чуть не до чертей, но легче не стало.

И вот на днях он получил приглашение на Рождественский бал с запиской от Оболенского, гласившей, что явка туда обязательна, так как он включен в список на получение награды лично из рук императора.

Между тем, пока он справлялся со своим горем, события шли своим чередом. В Москве отстраивался целый квартал, а место начальника Московского управления Корпуса занимала теперь никто иная, как Татьяна Владимировна Ермолова. Первая женщина-полковник в истории Корпуса жандармов, да еще и при такой должности.

Большой процесс против разгромленной Святой дружины готовился в глубокой тайне, сообщать газетам о раскрытом крупном заговоре, да еще и не революционном, а консервативном было строжайше запрещено, да те и сами отлично знали, о чем можно писать, а о чем нельзя.

Оболенский, по слухам, пользовался теперь большим доверием императора. Шепотом поговаривали, что его могут переместить в кресло начальника Третьего отделения, что станет уже знаком высшего расположения, а шефом жандармов сделать кого-то из его ставленников. Это значило бы, что две тайные службы окажутся фактически в одних руках.

Разумеется, такое было не по нраву Апраксину, да и много кому еще. Приходилось все время ждать удара, и неизвестно с какой стороны. Впрочем, пока что никакого удара не было, а был просто рождественский бал, на котором гости в черных и синих мундирах просто вели светские беседы и обменивались любезностями.

Заиграл стремительный вальс. Недавно в моду вошли живые оркестры, заменившие собой магические записи. Приглашать живых музыкантов считалось элитарным и утонченным, ну, а здесь, конечно же, блистал военный оркестр — прекрасно сыгранный.

Оглядевшись по сторонам, Герман заметил, что на него обращено немало взглядов: кого бы ему пригласить? Откровенно говоря, танцевать ему не хотелось, но и сидеть букой в углу, когда на тебя так смотрят, было глупо. Он совсем было остановил свой выбор на высокой статной девице с полуоткрытыми пухлыми губами, наряженной в эффектное алое платье, но тут заметил в толпе знакомое лицо.

В десятке шагов от него стояла, сложив руки на груди, баронесса фон Аворакш в минималистичном черном платье. Герман сделал шаг ей навстречу, затем подошел и поклонился. Баронесса с легкой улыбкой положила ладонь ему на плечо.

За ее спиной Герман заметил устремленный на него взгляд, полный ненависти, и вздрогнул. Рядом вальсировала с незнакомым ему адмиралом Галатея Уварова. Герман слышал, что после случившегося свадьбу ее с Волконским перенесли, так как нынче она была в трауре. Но не отменили. И траур не помешал ей явиться на бал в собрание, да еще в довольно открытом зеленом платье.

Герман предпочел отвернуться и более с ней глазами не встречаться.

— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал ей Герман, когда они понеслись по залу в танце.

— Меня можно встретить в самых неожиданных местах, — проговорила она со своей обычной загадочной интонацией.

— Разве кто-то из ваших близких в военной службе?

— Вы ведь тоже не в военной службе, ваше благородие, — она слегка хохотнула. — Что до моих близких… тут все зависит от того, кого именно таковыми считать.

Герман не нашелся, что ей на это ответить, и несколько тактов они провальсировали молча.

— Вы удивительно быстро растете в чинах, — проговорила она. — Кажется, в нашу прошлую встречу вы были еще корнетом.

— Я думаю, обстоятельства нашей последней встречи позволяли предположить, что я получу повышение, — Герман усмехнулся.

— Безусловно, история была драматичная, — баронесса наклонила голову чуть набок. — А ведь признайтесь: вы тогда остались живы исключительно благодаря мне.

— Разумеется, и ничто не сможет умалить моей признательности, — Герман легка поклонился.

— О, для вас, как и для многих мужчин, это пустые слова, — она слегка дернула головой. — Вы даже не посетили меня с тех пор.

— Видите ли, мадемуазель, для этого были серьезные препятствия. Я был переведен в провинцию, и только нынче имею счастье располагать своим временем в столице.

— Как печально. Ну, надеюсь, теперь ваша карьера пойдет в гору. Штаб-ротмистр в этаком-то возрасте! Заходите как-нибудь ко мне на маскарад.

— Боюсь, прошлый маскарад, я вам испортил.

— Что? Вы? Напротив, вы же понимаете, что без вас… могли бы случиться осложнения куда хуже. Вы тоже меня спасли, так что мы квиты. А видеть вас мне бы хотелось, тем более, у меня есть основания полагать, что у нас с вами скоро будет одно общее дело.

— В самом деле? Вы знаете больше меня, баронесса.

— Естественно. Я всегда знаю больше всех, и только поэтому не потеряла ни состояния своего, ни жизни.

Она обольстительно улыбнулась и отошла от Германа к компании светских дам, щебетавших о чем-то возле раскрытого окна.

Герман же отошел к буфету и спросил себе стакан сельтерской воды. Что именно ей известно о его грядущей работе? Формально Герман был переведен в Петербург для назначения на должность начальника отделения контроля за расследованиями внешних воздействий. Но по личным обстоятельствам в должность свою пока не вступил и никаких конкретных поручений не имел. Каким образом эта интриганка смогла что-то узнать, чего он сам не знает?

Впрочем, гадать было бесполезно. Шпионские сети баронессы раскинулись широко, и кто знает, нет ли ее доброжелателей даже в верхушке заговора? Да и не состоит ли в нем она сама? В конце концов, она ведь слишком много знает о том, что произошло в Залесском. И прекрасно осведомлена о том, сколько стоят эти сведения.

Герман отошел со своим стаканом к огромному окну, за котором кружились крупные снежные хлопья — словно тоже вальсировали. Когда это с ним произошло, что для него встреча с обворожительной женщиной — это теперь лишь повод заняться распутыванием клубка интриг? Это он так повзрослел, или просто мундир с погонами ротмистра превратил его в настоящего жандарма?

Надо, наверное, попробовать развлечься. Хоть через силу, что ли? Просто заставить себя на один вечер превратиться в прежнего Германа Брагинского, грозу московских мужей-рогоносцев. Вот только с чего бы начать…

Он огляделся в поисках подходящего объекта. Девица в алом платье разговаривала с чопорной седой дамой, и даже издали было видно, что дама с неодобрением косится на наряд своей молодой собеседницы, выставляющий напоказ прелести немалых размеров.

— Ну, как вы, развлекаетесь? — окликнул Германа голос. Он обернулся и увидел Оболенского с бокалом красного вина в руке.

— Признаться, я… не особенно в настроении развлекаться, — ответил Герман.

— Понимаю вас, однако же, такой вечер… в некотором смысле, это даже необходимо. Для дела.

— Разумеется, и поэтому я здесь.

— Похвально, Герман Сергеевич. Я всегда знал, что на вас можно положиться. Кстати, именно поэтому я считаю, что вам следует встретиться… с некоторыми моими товарищами. У меня будет небольшой вечерок по случаю рождественских праздников, прямо завтра. Приходите, там будут только свои: поиграем в карты, выпьем хорошего вина из моей коллекции.

Шеф жандармов многозначительно улыбнулся.

— Там будет вся ваша… масонская ложа?

— Да тише вы… — Оболенский замахал на него свободной рукой в ужасе, впрочем, скорее притворном. — Какая ложа… так, соберемся с кое-каким друзьями, обсудим… некоторые планы, скажем так.

— Премного благодарен за приглашение. Это честь для меня.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал вдруг Оболенский. — И хотел бы вам дать совет, как старший — не по чину, а по возрасту.

— Я весь внимание.

— Попытайтесь забыть. Я сам знаю, каково это после множество… приключений найти ту, которую хотелось бы сделать не просто приключением, а частью своей жизни. И знаю — каково ее потерять.

Герман поднял глаза на шефа жандармов с удивлением. Он знал, что Оболенский не женат и, кажется, никогда женат не был. Более того, говорили, что в молодости он был отъявленным ловеласом, да и доныне не исправился, но только теперь старается, чтобы его приключения не становились достоянием общественности: с его высоким положением это несовместимо.

— Возможно, когда-нибудь я расскажу вам эту историю, — произнес Оболенский покровительственно. — А пока — просто наслаждайтесь теми мгновениями, которые дарит жизнь. Не ко всем она так щедра, и бог знает, всегда ли она будет так щедра к вам.

— Слушаюсь! — Герман шутливо щелкнул каблуками.

— Вольно! — Оболенский улыбнулся и отошел к двоим армейским генералам, что-то живо обсуждавшим с бокалами вина в руках.

И Герман отправился искать приключение, но сперва набрел лишь на скучную беседу нескольких господ, которые, в отличие от большинства мужчин в зале, были облачены во фраки, а не в мундиры.

Среди них Герман узнал князя Шервашидзе, тот сразу тоже узнал его и потащил в компанию.

— А это, господа, мой хороший знакомый, господин Брагинский, настоящий герой и рубака!

Несколько смуглых мужчин средних лет уставились на Германа с легким интересом.

Князь стал представлять их Герману

— Господин Атанесян — подрядчик Транскавказской железной дороги. Господин Окромчедлишвили — владелец черноморской верфи. Ахмет Хафисович Ибрагимбеков — владелец восхитительного хрустального завода, поставщик бокалов ко двору Его Величества… да и вот эти, что у вас в руках, это же ваши изделия тоже, да?

— Нет, — проговорил Ибрагимбеков с сильным акцентом, посмотрев свой бокал на свет. — Толстоваты, и вот здесь неровно. Это не мой, это, должно быть, Семеновского завода. Собрание у них заказывает, из экономии.

— Я тут тоже унаследовал село с хрустальным заводом, — Герман иронично улыбнулся. — Правда, боюсь, он не в исправности. Проще говоря, полностью разрушен.

— Это не господина ли Пудовского? — переспросил заводчик. — Я слыхал, с ним вышла какая-то трагедия, и с заводом тоже. Не думал, что вы его родственник.

— Я не совсем родственник, — ответил Герман. — Точнее, совсем не. Но завод достался мне. То, что от него осталось.

— А что с тем чернокожим красильщиком, что служил у Пудовского? Я предлагал ему перейти ко мне за восемь тысяч рублей серебром, но он отказался. Сказал, что никогда не бросит своего хозяина. Может быть, теперь?..

— Боюсь, он погиб.

— Какая трагедия, — Ибрагимбеков покачал головой. — У него был такой необычный стиль, никто из местных так не умеет. Большая потеря. Хоть в Бразилию езжай и ищи там другого такого же.

— А вы, господа, простите, все…? — спросил Герман.

— Оборотни-то? — переспросил Шервашидзе. — Ну, да, они самые. Как видите, наших много нынче подалось в промышленное дело. Открываются большие перспективы, вот хоть бы поставок для армии. Потому нас и сюда зовут. Сами видите, какое общество подобралось: генерал на генерале сидит, и без Транскавказской-то магистрали господина Атанесяна как бы они все были? А его компания сейчас и в Барканских шахтах протягивает рокадную дорогу, верно?

— Это секретные сведения вообще-то, — пробасил длинноносый Атанесян, но с добродушной усмешкой: дескать, здесь-то все свои, я понимаю.

— Так что вы, Герман Сергеевич, ежели хотите свой завод воссоздать, можем оказать поддержку, — проговорил Шервашидзе.

— Боюсь, у меня пока что есть другие дела. Служба, знаете ли.

— Так управляющего вам найдем. Вот, у Ахмета Хафисовича разве не найдется толкового управляющего, который отстроиться поможет?

— Без сомнения, найдется, — с достоинством кивнул Ибрагимбеков.

— Благодарю, господа, — ответил Герман. — И за помощь, и за радушие. Как только со служебными делами разделаюсь, да примусь за поместье, непременно к вам обращусь, а теперь позвольте вас оставить ненадолго?

Дело в том, что за спиной князя Шервашидзе Герман увидел ту самую девицу в алом платье, она тут же отвернулась, стоило Герману на нее поглядеть, но тот успел заметить ее изучающий взгляд. Кроме того, он и ранее замечал, что она с интересом следит за ним взглядом — например, когда он танцевал с баронессой, а она неслась в вальсе с уланским майором, который танцевал, пожалуй, даже получше Германа, но на которого она, кажется, совсем не смотрела к его видимому неудовольствию.

— Позвольте представить: Брагинский Герман Сергеевич, — произнес он, подавая девице руку. Как раз заиграли мазурку, так что повод был самый что ни на есть отличный.

— Виктория Львовна Пушкина, — с достоинством произнесла она, и Герман сразу смекнул, откуда такой дерзкий наряд. Среди потомков знаменитого поэта времен Сопряжения, описавшего битву с демонами в эпической поэме «Маныч», исторически много было богемных персон. И про Викторию он слышал — ее стихи, порой достаточно откровенные, то и дело появлялись в рукописных сборниках рядом с любимыми им экстатистами. Впрочем, отец ее, Лев Андреевич Пушкин, как Герман знал, служил в кавалерии, дослужился до генеральского чина, и фамильного увлечения поэзией совершенно не разделял.

Герман, конечно, тут же заговорил с ней о последних событиях в поэтическом мире. Однако быстро выяснил, что он от этих событий изрядно поотстал.

— Как, вы ничего не слышали о разгроме кружка «Флейта Пана»? — спросила она его с иронией. — Но ведь это же ваше ведомство и устроило.

— Видите ли, мадемуазель, — проговорил он. — Моя служба совершенно не связана с тем, чтобы громить поэтические кружки. В отличие от некоторых моих коллег, я занят серьезным делом.

Он чуть выпятил грудь, как бы давая понять: тем, кто выкручивает руки поэтам-вольнодумцам, рубиновые кресты за это, все-таки, не дают. Кажется, аргумент подействовал, новая знакомая чуть наклонила голову набок, глядя на него с возросшим интересом.

— Кстати, вы читали последний сборник поэтов-экстатистов? — спросила она. Мне там понравилось одно место насчет того, когда прелюдия переходит в стаккато. Невероятно точно описано.

— Поверьте мне, мадемуазель, в этом собрании вы не найдете другого такого же горячего поклонника творчества экстатистов, как я, — произнес в ответ Герман. — У меня, кстати, имеется дома один раритетный сборник, с малоизвестными стихами и наиболее полным текстом поэмы «В чаще сладострастья». Не желаете взглянуть?