Патриот. Смута. Том 12

Глава 9

Лагерь Жолкевского. Смоленская дорога где-то близ истока Москвы-реки.

Гетман смотрел на избитого казака. В душе клокотали смешанные чувства.

Утро началось нервно. Этот русский черт пробрался в сам лагерь и вышел к охране шатра самого Жолкевского. Здесь его конечно скрутили, только вот не подвиг это его людей, а больше подтверждение тому, что казак не собирался никого убивать. Пришел, как гонец, как вестовой. И это бесило еще сильнее.

Выглядел он усталым, а ссадины и синяки на лице, что еще кровоточили, только подчеркивали образ пострадавшего за идею человека. За царя… Эти безумцы русские вечно говорят это «За царя», только царя — то у них нет. Был, последний Рюрикович, а потом началось. Смута. А тут началось по новой.

За идею воюют.

Чертов русский царь, воевода, господарь… Да кто он, этот Игорь⁈ Слухов о нем, как о Цезаре Римском. С юга пришел, но без татар. И теперь вроде как… А дьявол…

— Повтори. — Жолкевский, массировал виски и ходил из стороны в сторону. — Повтори то, что сказал!

На гетмане был накинут дорогой, расшитый золотом кунтуш. Рахлистан, не застегнут. Весь вид показывал, что только-только этого человека вырвали из сна, подняли далеко не спокойным образом.

— Господарь, Игорь Васильевич, послала меня с письмом к тебе, гетман Станислав Жолкевский. — Спокойно произнес казак, зло смотря на ляха. — Он взывает к твоей чести славного рыцаря. Он предлагает сойтись войсками на поле, что примерно в дне пути от Можайска на запад. По смоленской дороге. На левом берегу реки Колочь. Будет ждать тебя там со дня на день. — Втянул воздух сломанным носом, добавил. — Письмо, гетман, твои добрые паны у меня отобрали. Там печать.

Ярость накатила на Станислава. Глаза его сузились, кулаки сжались так, что аж костяшки побледнели.

Какой-то русский черт безродный. Он же даже не боярского рода. Кто он? Взывает к рыцарской чести пана гетмана и смеет его! Гетмана, полководца, магната, второго человека в этих краях после короля Сигизмунда, вызывать на битву. На своих условиях. В месте, где этот… Дьявол! Этот хам выбрал.

— Карту! — Взревел Жолкевский, не скрывая дурного расположения чувств.

Слуга метнулся к кожаным тубусам, что стояли рядом с крестовиной, на которой покоились доспехи полководца. Отличные латы, травленые серебром, с узорами невиданной красы, выделяющие его даже на фоне всей крылатой гусарии. Поверх них на плечах покоилась леопардовая шкура, дополнительно подчеркивающая то, что человек ее носивший, невероятно богат и знатен. Завершал образ прекрасный шлем. Легкий и в то же время отличной работы, держащий удар и защищающий лицо вставной пластиной на винте.

Крыльев Жолкевский не носил. Но вот перья! В шлеме были специальные места, куда можно было воткнуть несколько павлиньих перьев для особой красоты и обозначения знатности. Для парада, не для битвы. Хотя… Этих русских хамов бить — одно удовольствие. Парад. Они разбегаются от одного вида крылатых хоругвей. Конница их не стойкая. А пехота давно перестала быть опасной. Неопытные, недавно набранные стрелки, бьющие вразнобой и… Смех один — копейщики.

Этим они ничего не могли сделать рыцарю в рачьем панцире на могучем скакуне. Ведь стоил один такой боец сотни этих никчемных кротов, вечно вгрызающихся в землю

— Где письмо⁈ — Жолкевский, выходя из размышлений о величии Речи Посполитой, вскинул злобный взгляд на двух охранников. Те замерли за спиной поставленного на колени казака. Руки на оружии, готовы выполнить любой приказ.

Славные малые, смена растет.

— При нем было три пакета. — Вытянулся по струнке один из них, начал докладывать. — Писаны все одной рукой. Одно тебе, гетман, второе…

— Так почему я говорю с этим казаком, а не читаю бумагу? А? — Проскрежетал зло гетман. Порядок должен быть во всем.

Охранник явно нервничал. Быстро открыл поясную сумку и извлек оттуда пакеты.

— Который мне⁈

— Этот, гетман.

— Остальные на стол! Живо!

Боец передал пакет, рука его дрогнула. Следом он отпрянул и аккуратно положил на стол еще два.

Жолкевский уставился на пакет. Тот, что был адресован ему, был аккуратно свернут, а не скручен, как это обычно делается для военной переписки. Сложен конвертом и запечатан. Печать была сургучная, что говорило о немалой его цене и важности переписки. Русские обычно запечатывали свинцом или воском, а здесь…

Единорог! Символ Ивана Грозного. Откуда он взялся?

Да что же это такое!

Злобно и резко надломив печать, Жолкевский развернул письмо, вчитался. Он краснел, бледнел, сопел. Злоба пробивала его от самых пяток, одетых в дорогие красные сапоги, до лысеющей макушки. От строк веяло пренебрежительным тоном человека, считающего, что он вправе назначить место боя и вызвать его. Его! Станислава Жолкевского на битву в определенном месте.

Рыцарь! Да среди этих русских нет ни одного, кто бы мог называться этим гордым именем.

Рыцарь! Они всегда копают землю, не держат конного строя. Воюют не со славой, а с грязью на руках и одежде. Бьются нечестно, отвратно. Не держат копейного удара и… Да что там… Эти русские лет пятьдесят назад еще что-то могли, а сейчас растеряли все остатки доблести и чести. Их служилые люди стали, считай, казаками. Хамами. С ними лицом к лицу биться, себя не уважать.

Рыцарь! Кривая усмешка рассекла лицо Жолкевского. Слишком многие стали именовать себя так. И эти, что при короле Сигизмунде. Немцы и итальянцы. А теперь еще русские! Дьявол, куда катится мир.

Он оторвался от написанного, посмотрел еще раз на сломанную печать. Затем уставился на помятого вестового казака.

— Кто такой этот Игорь Васильевич? — Процедил он.

— Господарь, воевода Руси…

— Русский? — Станислав хорошо знал язык этих восточных варваров, но это словосочетание показалось ему странным.

— Воевода Руси, гетман. — Окровавленные губы казака скривились в улыбке. — Он на тебя всю Русь ведет. Всю силу. И предлагает биться в чистом поле. Со славой и с честью. Не убоялся он твоих хоругвь.

Смеется падаль такая, казацкая.

А этот Игорь. Что он? Всю силу Руси ведет? Хм. Ярость начала уступать место интересу. Бесславный вход в Москву, ворота которой открылись бы предательством, мог смениться славой от разгрома огромного русского войска и пленения этого… Как его там? Игоря.

— Так, и кто он? Боярин?

— Господарь, Игорь Васильевич. Он Рюрикович и наш будущий царь. — Проговорил спокойно и даже немного восторженно казак. — Тот, кто Собор Земский собирает и как вас выгоним, так…

— Выгоните? — Жолкевский каркающе засмеялся. — Я веду шесть тысяч конных гусар. Эта сила сметет твоего Игоря и втопчет в грязь.

Он повернулся, в два шага подошел к столу, навис над разложенной картой. Взглянул на то место, про которое говорил гонец.

Дьявол.

Этот Игорь либо полный идиот, либо безумец, либо… Слов сказать нет, кто он. Он мог встречать Жолкевского под Можайском. Мог на берегах реки Колочь. Мог… Да где угодно.

От их теперешнего лагеря и дальше на восток все больше лесов. Все меньше полей. Единственная верная тактика этих варваров — нападать из засад. Что они еще могут противопоставить славным рыцарям. Пытаться ослабить этого отважного льва, идущего к Москве. Набрасываться на него, словно шавки из-за деревьев, и отходить. Прятаться, бежать и надеяться, что могучий зверь, закованный в латы, устанет, передумает и ему наскучит гоняться за убогими.

Но нет. Этот безумец выбрал одно из удобных для конного боя поле.

— Он что, твой Игорь… — Жолкевский повернулся к казаку, уставился на него. — Он что, настоящий рыцарь?

Интересно, этот хам ощутит насмешку в его словах или нет? Да куда там. Простак ничего не понял бы, даже если гетман откровенно смеялся над ним.

— Он сам ведет войска в бой. — Гонец гордо поднял голову. — Он рукопашной не боится. Говорят, он сам Делагарди в плен взял. В честном поединке. И Мстиславского зарубил. И… И… Среди наемников одолел нескольких сотников.

Дурак… Что за безумие? Ладно, Якоб. Хотя… Это же какой-то бред. Как он мог его победить в дуэли, если шведы союзники русских. Выдумки, а этот казачок верит всему этому. Сказочки для простаков. А сотники шведские? Зачем тому, кого изберут царем, с ними биться? Видимо у этого русского опытные менестрели, которые хорошо поют о его славе. Иначе никак.

Интересный опыт. Не бывало такого еще со стороны этих варваров.

Но…

— Казак. И что, он и правда будет ждать меня там, на поле? — Жолкевский самодовольно улыбался.

— Слово господаря крепко, гетман. Коли сказал, значит будет.

— Что в других письмах?

— К воеводам, что в острожках сидят на Москве-реке и под Клушино, требования. Тебя пропустить, в бой не вступать и не мешать движению на восток всей твоей рати.

Глаза гетмана полезли на лоб. Этот Игорь сущий безумец.

Внезапно в шатер влетел вестовой.

— Гетман, пан Станислав. Поймали казака. — Он уставился на стоящего на коленях посреди шатра. Добавил. — Еще одного. Тоже с письмом.

— Нас трое было. — Процедил пленник.

Трое, это чтобы наверняка. Это не уловка каких-то окружающих людей из свиты. Писал сам Игорь. И он, в безумии своем и отчаянии, решил… Решил биться в чистом поле! С кем? С шестью тысячами латных гусар. Наверное он думает…

Лицо Жолкевского исказила самодовольная гримаса, он прошипел себе под нос.

— Этот Игорь думает, что польская гусария, это как его боярская конница. Я покажу ему, что он ошибается. Смертельно ошибается.

— Пан гетман, что нам с казаком… — Начал было новоявленный вестовой.

— Ну пойдем, глянем. Сюда привели? — Жолкевский двинулся к выходу из шатра.

— Пан гетман, а с этим что? — Спросил один из охраняющих пленника бойцов.

— С этим? — Не поворачиваясь, произнес Станислав. — На сук его. Кол некогда…

За спиной послышалась возня. Ясно, что казак помирать просто так совершенно не хотел. Но его порыв был мигом предотвращен резким ударом чекана в голову.

Жолкевский повернулся, посмотрел на валяющегося на ковре убитого русского. Из раны лилась кровь.

— Идиоты… — Прошипел он зло. — Теперь это придется чистить.

Вновь повернулся и двинулся к выходу.

А день-то налаживался. Раз этого Игоря зовут воеводой Руси, значит, войско он собрал нешуточное. И, судя по тому, что сказал этот никчемный грязный пленный казак, уважение в войске к нему имеется. Разбить такого будет отличным завершением славной боевой карьеры. После такого, после того как неполные девять тысяч втопчут в землю царское русское войско, можно удаляться на относительный покой. Заниматься сбором войск, их тренировкой, обучением у себя на родине. На сейм ехать. Заниматься политикой, а не войной.

Старик смотрел на знамя, на нас, крестился и молился.

— Отец, ты местный? — Выкрикнул я.

Махнул своим людям, чтобы осмотрели здесь все. Мало ли что. Татей тут вряд ли найдется, но возможно кому-то помощь нужна. Люди голодающие могли прятаться в руинах, а может дети. Как-то выживали здесь, сплотившись вокруг храма.

— Господь милостивый! Как же! Царь! Иван! Не покинул ты нас грешных! Или… или умер я! — Он смотрел на меня, на знамя, креститься продолжал.

— Не Иван я. И не царь. Отец. — Проговорил, спешился, двинулся к нему. Повторил вопрос — Местный ты?

— Я, да… Живой остался после разорения. Господь сберег. — Слезы на глазах его я видел. — Хоронил. Братьев хоронил… Потом… Потом деревенских. Копал, таскал, укладывал.

— Ты один здесь?

Как-то на душе моей все хуже становилось. Злость накатывала. Последний выживший, лишившийся всякой надежды человек. Но вроде бы разума не лишился. Хотя… подошел я шага на три к нему и понял, в глазах, что на меня он поднял, такая боль и скорбь были, что не описать. Неподъемные, давящие, словно камень весом с самую большую черную дыру. Немыслимый по массе своей, безмерный. Видел этот человек многое, но выстоял, выдержал. Надломился, но не сломался.

— Я здесь не один. Господь со мной. Он меня ведет и помогает.

Я счел нужным перекреститься, спросил еще.

— Отец, еще кто живой есть? Покормить, напоить? Мы здесь ляха бить будем. Крепко станем. Если местный, то помощь твоя понадобится.

— Ляха… Бить… — На лице его я увидел довольную улыбку. — С вами встану, коль возьмете. Первым в строю. Туда, где… Туда, где смерть найти смогу в бою.

— Смерти ты ищешь? — Я удивился. Хотя понимал этого человека.

— Себя убить страшный грех. А в битве… Они же приходят ко мне, царь… По ночам. Говорят.

М-да, все же в его состоянии я несколько ошибся. Слишком глубоко потери сотоварищей дались этому человеку. Он тем временем продолжал.

— Ляха бить. Если надо, я все расскажу, покажу. Место только здесь… — Он перекрестился. — Лях же он конницей силен. Чертями крылатыми своими. Бесами конными.

— Это они с тобой так? Они монастырь сожгли?

— Да кто его знает. — Он мотнул головой. — Я же у них не спрашивал. Налетели ночью. Осенью еще. Хутора пожгли, нас пожгли, пограбили и ушли. Но говорили не по-нашему, не на русском. Одно слово, ляхи.

— А наши что? Здесь же воеводы проходили, войска вели.

— На смерть они шли. Больно мало их было. И ты. — Он вздохнул. — Вижу храбрый ты, только людей-то у тебя всего ничего. Вижу.

— Ты не бойся, отец. Вся Русь со мной. Это только те, кто первыми пришел. К ночи нас здесь много будет.

Он перекрестился.

— Добро. Это добрая весть. Первая за… Да уже не помню за сколько дней.

— Отец. Ты мне лучше расскажи, покажи, что здесь и как. Где ручьи какие, где балки, где овражки, если местный.

— Это я мигом, воевода. Это я все сделаю.

Он поднялся, двинулся ко мне.

Я быстро раздал указания, и мы стали готовиться. С помощью монаха, имя которого так и осталось загадкой, дело пошло быстрее. Он так и не назвался, а я после пары вопросов перестал спрашивать.

Объехали мы округу, посмотрели на все особенности местности. Филко ворчал, думал, мы спорили с ним как лучше реализовывать наш план. И никак сойтись не могли во мнении. Уж больно, по мыслям моего инженера, я хотел действовать рискованно и нагло. А вдруг не купится лях. Не дурак же он, увидев построившиеся наши силы, в лоб бить.

Я же, наоборот убеждал, что как раз так и будет действовать Жолкевский. У него нет иного выхода, только лихим ударом опрокинуть наши позиции. Ударить не на холм, не по оврагу, а по полю. А раз так, то и нам становиться надо четко под удар, чтобы заманить его на себя.

— Это же риск. Великий риск, господарь! — Возмущался Филко

— Как иначе, а?

— Давай пушки в монастыре поставим! Тут все укрепим быстро. Нас ляхи отсюда и не выкурят. Холм нам подспорье. И по дороге дальше не уйдут.

— И что? Мы как тогда их разобьем? Биться будем, толкаться и что?

Спор был долгим, где-то часа два у нас ушло на объезд всех позиций и выработку стратегии. Этакой компромиссной, имеющей еще и пару запасных планов на случай, если ляхи всей силой сразу не ударят, или у нас что-то пойдет не так.

А когда стала подходить посошная рать, уже ближе к полудню, ей я выдал итоговый приказ. Как действовать. Какому отряду куда двигаться и что строить. Работа закипела с невероятной силой. Все понимали, торопиться надо. Лях может уже завтра к утру на позиции свои выйти и ударить с северо-запада.

По идее, по моим прикидкам, иных вариантов у него не было. Мы опирались не реку Колочь. И чтобы нам зайти в тыл ляхам, нужно было преодолеть по дороге приличное количество иных рек, пробраться через лесные массивы сомнительной проходимости. Ну а потом еще и Колочь как-то наскоком форсировать.

Но, на всякий случай, там я планировал размещать боевые части посошной рати. Мало ли. Вдруг какой-то легкий отряд в тыл нам все же пошлют. Инженерные бригады, конечно, те еще вояки, но по крайней мере, обозначат заход в тыл. А если это случится, то поднимут шум, и я тогда смогу туда отправить резерв. Подавить попытку прорыва в тыл, в лагерь.

Хотя. Не свойственно это ляхам. Понимая их и зная рыцарский менталитет, мыслилось мне, что придут они с гонором и будут бить нас лоб в лоб, чтобы победа овеяла их славой. Это также включалось в мой план, и именно этот момент не нравился Филко. Он опасался, что лях не так уж прямолинеен.

Все же с ним мне пришлось согласиться и кое-что улучшить в своей прямолинейной стратегии.

Работа кипела. Я ездил, наблюдал на рубежах за тем, как трудится посошная рать. Обдумывал кого и где размещать. К вечеру сам не заметил, как начали подходить мои боевые части. Сначала авангард. Части бронной конницы и аркебузиров, которых я не взял с собой. Все же нас-то таких уже больше полутысячи было. Затем конные казаки. Ну а потом уже вся прошлая рать.

Солнце шло к закату. Войско мое. Войско всей Руси встало лагерем на берегу реки Колочь. Завтра нас ждал тяжелый день. Победа или смерть!