Патриот. Смута. Том 12

Глава 4

Мы вернулись с ним. Я взлетел на своего скакуна первым.

Заруцкий подошел к ожидающим, проговорил с улыбкой.

— Этот парень будет царем, помяните мое слово, браты. — Поднялся не спеша в седло, без лихости. Посмотрел на меня, на моих бойцов. Вскинул руку, проговорил громко. — Пойдем ляхов бить, браты! С ним пойдем! Отомстим Жигмонту за неуважение. Он нам денег должен. Игорь Васильевич поможет забрать. Верно?

Я смотрел на него холодно. Надо было показать его людям, что мы обсуждали не бабу, не какие-то свои дела, а говорили о важном.

— Жигмонт и ваш и наш враг, нечего ему делать под Смоленском.

— Добре. — Проговорил один из сопровождающих Заруцкого. — Ей-богу добре.

Подкрутил ус.

— Добре! — Взревел второй. — Ляха на плаху!

— Ей-богу! Добре! Добре дело! Ляшков погоняти!

— Бери своих, Иван Мартынович, и давай за нами. — Проговорил я. — Вижу, устали вы, голодны. Поможем казакам, а Андрей Васильевич Голицын. Есть у тебя в закромах чего?

Воевода вздохнул, уставился на меня. Миг колебался, потом произнес.

— Есть, дадим казакам, чтобы ляха били лучше. Чего не дать-то. — В голосе его я не услышал радости. Но раз сказал при всех, то сделает.

Мы построились и двинулись с холма от монастыря в сторону Можайки.

Перешли через нее, после чего путь наш лежал уже к кремлю.

Посад был знатный. Несмотря на Смуту люди жили и трудились без защиты стен. Да, крепость-то конечно была, но не могла она защитить всех. Не то что спасти и сохранить нажитое, его бы сожгли и разграбили в случае налета. Но даже спрятать в себе всех никак бы не вышло. Слишком малая она была, а город разросся крупно. Две тысячи дворов — это не шутки. Это целый район, частный сектор привычного мне города из двадцатого века. Да, участки земельные здесь были поменьше, да и сами домики ощутимо беднее, уже привычные мне топящиеся по-черному.

Но людно было на улицах. Встречали нас, кланялись.

А еще шумно и гомона много. Работал город. Мастеровые что-то ладили. Слева от улицы, ведущей к основным воротам кремля, размещался торг, где помимо местных, уверен, много приезжих было.

— Паломники. — Проговорил едущий подле меня воевода. — Монастырей много у нас, вот и люд идет издалека поклониться святыням. — Вздохнул, добавил. — Смута всех запугала, до бедности, до края довела. Одна на бога надежда. Молятся православные люди всем миром. Услышит господь, помилует за грехи наши. А грехов-то поди… — Уловил я на себе его взгляд. — Видано ли, Годунова на трон посадили. И послала нам господь… Сколько? Три года без лета? Снег в июне, дождь, слякоть, холод и голод. Скинули… — Он сокрушенно помотал головой. — И что? Только хуже стало.

— Патриарх говорит, что конец Смуте идет. Видел он четырех всадников. Ну а за ними, сказал… За ними благодать.

Не уверен, что я верно трактовал изречения Гермогена, но как-то поддержать в верном ключе диалог с воеводой было нужно. Показать, что скорблю я о делах тяжелых для Руси. Человек прошлого, он же всегда в боге и в отношении к нему проблемы ищет. Неурожай, значит господа прогневал. Болезнь, падеж скота, прочие невзгоды, то же самое. И если в язычестве связь была более прямая, то с приходом христианства сложнее все стало, но мистическое верование в божественное провидение, а также преступление и наказание не ушла никуда. А куда ему деваться? Даже в мой просветленный век двадцатый многие считали напасти всякие, которым находились логические объяснения — карой господней. Чего говорить про людей семнадцатого века-то.

Понял, что задумался и пропустил пристальный взгляд воеводы.

— Ты… Ты с патриархом говорил?

— Да. И с Гермогеном, и с Филаретом Романовым.

При упоминании второго Андрей Васильевич как-то сморщился. Мол, какой это патриарх.

— Говорил. Он и службу для войска служил. Все люди служилые отстояли за то время, пока были в Москве или в Филях. — Я пояснял, пока мы двигались через посад к кремлю. — Патриарх стар, говорили мы о передаче постепенной его полномочий Филарету. Все же, человек он уважаемый, известный. Пока жив еще сам Гермоген, он его подучит, в молитвах вместе они время проведут. Благодать. — Я пожал плечами, показывая, что не очень понимаю всю эту религиозную тему. — Она от одного к другому перейдет. От наставника к ученику.

— Романов с Тушинцами же был. — Мотнул недовольно головой воевода.

— Да. Натерпелся он за эти десять лет сильно. Годунов его в монахи постриг, потом еще и Тушинцы к себе прибрали. Нелегкая жизнь.

— Так… — Воевода потише говорить стал. — Может это за грехи его? За гордыню.

Мы подъехали наконец-то к воротам. Голицын махнул рукой, приказал открывать, и створки заскрипели. Мост через небольшой ров начал опускаться.

— Может и за гордыню. Но я говорил с ним. Толковый человек. А нам, как Смуте конец положим, нужен такой. В городках всех, в церквях по-разному писание читается, единого канона нет. Многое утрачено, утеряно. А я считаю… — Толкнул коня пятками, начали мы внутрь кремля въезжать. — Я считаю, что единое писание должно быть во всех храмах на Руси матушке и по одному молиться надо. И чтобы латинянам не проигрывать в спорах, в диспутах, учиться.

Воевода слушал, кивал.

Мы добрались наконец-то до терема воеводы. В целом, почти ничем не отличался он от виденных мной ранее. Больше всего напоминал крупное строение из Серпухова. Тоже был отделен отдельным частоколом и имел широкий, просторный приемный покой.

Туда-то мы основным составом и вошли. Большая часть охраны осталась ожидать во дворе. Люди Заруцкого в массе своей с парой вестовых отправились получать продовольствие. Им было обещано снабжение, вот и распорядился воевода. Ну а мы втроем по большому счету, потому что других воевод и полковников с нами не было, сели за стол.

На нем была раскинута карта, придавленная к столешнице двумя массивными подсвечниками. Света дневного нам хватало. И я приметил на карте расставленные деревяшки наподобие матрешек.

Уверен — это обозначения действующих сил.

Андрей Васильевич навис над всем этим, махнул рукой.

— Вот. Выходит, так как-то. — Он еще раз повторил то, что я услышал от него по диспозиции при встрече. Только более наглядно с обозначениями.

Заруцкий смотрел, свел брови, проговорил:

— Похоже, да, воевода. Думаю, тут все более-менее четко. Только…

— Только? — Повернулся я к нему.

— Здесь все силы под Смоленском. А оно не так.

— Так вот. Еще в Вязьме и вот тут… — Андрей Васильевич указал на выведенные ближе к Можайску польские войска.

— Так, да не так. — Казак со знанием дела подошел, навис над картой.

Через минут пять он построил некоторую диспозицию.

Выходило, что под Смоленском стоит сейчас порядка двадцати тысяч человек. Может даже несколько больше. Но, здесь сказать сложно, потому что кто и где не ясно. Разведка-то сведения приносит очень медленно. Никакой рации, связи, да и просто вестовых более менее толковых, нет и в помине. Информация приходит с колоссальным опозданием.

Но! Что важно. У противника такая же проблема. Поэтому маневрировать, двигаться, делать то, что не ожидают, и там, где возможно минимальное сопротивление, самый отличный план. Когда слухи приходят медленнее, чем сам их источник, войско например, это верх мастерства.

— Дело какое. — Заруцкий хитро взглянул на нас. — Ляхи, как и мы, далеко не едины.

— Интересно. — Я смотрел на него, ждал дальнейших слов.

— Смотри, господарь. — Он словно на вкус это слово попробовал. — Смотри. Мы. Мы же там были, мы Жигмонту служили, но он… — Повисла пауза, казак ощерился, видно было, что хотел польского короля обозвать, но решил, что при мне этого делать не нужно. Все же я тоже в, его понимании, царь. А все мы, власть имущие, братья. — Казна его пуста. Смоленск как кость в горле ему. Взять хочет, а проглотить никак. Застрял.

— Так, а что люди его? — Я задумался. Если королю нечем платить, это же замечательно. Ударь, надави, и шляхта-то побежит.

— Люди… — Заруцкий крякнул. — Сказал бы я, господарь, какие там люди. — Лицо его выражало полное неуважение к собравшимся под Смоленском силам.

Он вздохнул, помотал головой.

— Ты прости меня, господарь, я человек простой. Умных речей не знаю. Скажу, как есть. С начала. Жигмонт с Сапегой, который Ян, а не тот, что с нами за Диметриуса стоял, к Смоленску — то еще год назад подошли. Но толку-то особо поначалу не было. — Он ощерился. — Шляхта крепости осаждает плохо. Они в поле лихо бьются, ой лихо. А на стены лезть… Не шляхетское это дело под пули да ядра идти. Да и где же простор-то для удали шляхетской? Нет его на стенах городов и острогов. Там теснота и ближний бой — рожа к роже. А панам такое не по духу.

Я слушал, внимал. В целом толково все Заруцкий объяснял.

— Станислав Жолкевский. Хоть и шляхтич, но человек толковый. Он сразу, как я понял, выдал королю, что без пушек и пехоты штурмовать не выйдет. Да и осаждать плохо получится. Но, после первого штурма, что еще осенью был. Почти сразу как лях к городу подошел. Вот, значит. После первого штурма к ним черкасы пришли.

— Черкасы?

— С запорожья. Много казаков. — Судя по лицу Заруцкого, эту братию он не очень-то любил. Вроде бы такие же казаки, как и он и люди его, но вот, видимо, не сошлись они во мнениях и в подходах к жизни.

— Дальше.

— А дальше что. Зима была. Это я все же по рассказам знаю. Я тогда за Диметриуса был. А как побили его, так Тушинский лагерь сам собой разбежался… — Он вздохнул. — От ужаса, паники и по дурости-то, большим счетом. Ну я тоже разбежаться решил со своими молодцами. Мы-то к Шуйскому на поклон идти не могли. Вот и к ляхам. А, черт… — Мотнул сокрушенно головой. — Лучше бы на Дон шли.

— Давай дальше. Что там у них по силам, по войскам, по воеводам.

— Да что. Прибыли мы. Взяли нас в оборот. А там… вроде бы и войска больше стало. Только, как при осадах часто бывает, отряды всех этих сидельцев заполнили пограничье. Людей бить, хлеб отбирать, грабить, убивать. Поначалу этим промышляли черкасы. А потом, уже все больше и больше шляхта потянулась.

— Мда. — Я зубами скрипнул. Натерпелись люди русские на приграничье.

— Так вот. С одной стороны-то, разбой, грабеж. С другой люди-то не дураки. Их грабят, а они по лесам прячутся, и дворяне, что там еще есть, да и холопы даже, налетают ночами, режут. Вот и идет бойня такая. Повидали мы с братьями многое за эти месяцы сидения там. — Он подкрутил ус, продолжил. — Потом слух пошел, что пищали придут проломные скоро. Из Риги. А если так, то постреляют неделю, две и погонят нас на штурм. А кого? — Он прищурился.

— Казаков. — Я ответил, понимая, что не шляхте же лезть на стены.

— Да. Нас в первых рядах. Черкасы же они вроде как свои, хоть и за людей их шляхта не считает. Да и они больше грабят окрест, собрать, сплотить, еще попробуй. Вот и подумал я, что делать мне на штурме нечего. Только людей положу своих. А здесь еще письмо… — Он замолчал, задумался.

— Что по воеводам, полководцам?

— А, так я о чем начал-то. — Продолжил Заруцкий. — Жолкевский у них, человек очень толковый. Даром, что шляхтич. Понимает все. И в осаде, и в полевом бое. Да, к нему и не подойдешь, несет себя высоко, самому королю перечит. Но. По делу.

— Его же на нас послали. — Проговорил я спокойно.

— Да. Вроде как. Ходили слухи, что к Москве идти ему надо. Король ярился, с ним когда говорил. А как про пушки речь зашла, отправить подальше от себя решил. С пушками-то и дурень взять может… Крепостцу-то. Ума-то не надо. Стой на позиции и долби. Стена обрушится и тогда штурмуй.

— А сколько с ним может быть? С Жолкевским?

— Да много не даст ему Жигмонт. Он же сам себя славой овеять хочет. Хотя… Там при нем эти еще…

— Кто? — Была уверенность у меня, что ответ я знаю.

— Рыцари. — Заруцкий не сдержался, сплюнул зло. — Прости господарь, что в доме, но… Твари они лютые. Для них вообще нет никого. Даже шляхтич для их этого… Атамана их в общем. Никто. Как цари ходят, носы свои немецкие задрали.

— Много их?

— Да, черт разберет. Вроде десять, может, двенадцать. Они с поручениями постоянно куда-то мотаются.

— И получается значит, король Жигмонт на Жолкевского виды имеет и не очень они ладят.

— Да, так и есть. Сил ему король мало дал. Где-то тысячи три, думаю так. Но… — Усмехнулся Заруцкий от души. — Этот пан не так прост. У него и свое малое войско есть. Да и пойдут с ним еще рыцари, которые сидеть устали у Смоленска. Думаю, как только скажет ему король, иди, так тысяч десять с ним и уйдет.

— Десять. — Черт, это прямо много. Особенно если учесть, что у Жолкевского там довольно много крылатой гусарии.

— Ну, может семь. Но! Но, господарь. За ним крылатые бестии эти. — Подтвердил он мои мысли. — Латные паны. А с ними ой как тяжело-то биться. В поле-то совсем плохо.

— Ясно. Выходит, когда вы уходили из-под Смоленская, Жолкевский еще на Москву не пошел.

— Да, все так. Но разговоры говорили. Думаю, это дело нескольких дней. — Задумался он. — Ну и мы же пешими шли, медленнее. А они конными пойдут. А это быстрее. Так что жди со дня на день вестей.

Мда. Клушино уже точно не будет. Получается, что не мы наступаем и ляхи нам противодействуют, а наоборот. Наш кулак несется навстречу посланному к Москве воинству Речи Посполитой.

А мы что имеем? Передовые полки, которые где-то на западе. Да и рассеять их, смять может лихой удар гусарской кавалерии. Ситуация неприятная. Был план навязать им сражение там, где мне нужно, где выгодно. А выходит, что как бы не пришлось биться где придется.

— Что до тех, кто от Тушино перебежал?

— Мы… Вот видишь здесь, а не с Жигмонтом. Еще несколько ватаг казацких. Что поменьше. Думаю, большинство тоже бы разбежалось. — Он скривился. — Я — то чего так мало привел? Туда ушло со мной, считай пять тысяч, а сейчас одна осталась. Зато самая надежная.

— Чего?

— Говорю же, господарь, разбежались. Жигмонт платит плохо, еды там мало. Ляхи жрут в три горла, что остается черкасы подъедают, а мы… Мы на правах паршивой овцы. Кому такое понравится-то?

Я кивнул, да ситуация, конечно… Неприятная.

— Ну а этот, Сапега. Там же с королем один, а в Тушине иной был.

— Да. Верно. Эти, думаю, останутся при Жигмонте. Поручения какие-то выполнять будут. Там еще и татары были. — Он дернулся, словно вспомнил. — Были касимовцы. Ураз-Мухаммед служил Диметриусу, а потом переметнулся к ляхам. Больно они ему песни пели сладкие, медом поили и в уши вливали прямо… Что он потомок Чингиза, их этого. Ходил он, словно не три сотни оборванцев нищих с ним, а целых тридцать тысяч латников. — Заметался, словно ворон закаркал Заруцкий — Ну а потом… Ушел. А возвратился прямо перед моим отъездом. И… — Лицо казака стало довольным невероятно.

— И?

— Да что… Что Ураз-Мухаммед, что сынок его Мухаммед-Мурад упились в тот же день до смерти.

— Ого. На радостях? — Я был удивлен, хотя зрело в голове моё понимание. Они же не выполнили указания по убийству Димитрия. Не привели к согласию Калугу и людей, что еще верны были калужскому вору. А значит, все просто. Не справился, получай наказание.

— На радостях… — Скривился Заруцкий. — Поговаривали, что отравили их. В пойло влили гадость какую-то. Вот я на это все посмотрев… Еще больше решил, еще сильнее, что пора бы договоры с королем этим Жигмонтом и его рыцарями рвать и идти на тебя смотреть.

Уставился на меня лихой казак.

Я его по плечу похлопал.

На этом военный совет был закончен. Понимание диспозиций сил наших и про польских более-менее сложилось. Понятно, что все не очень просто и могло отличаться от реальности. А также могло измениться за время. Но выходило, что с Жолкевским идет на нас не более десяти тысяч. Сила-то огромная, ведь в массе своей это конница, причем латная. Прямо под Смоленском стоит Лев Сапега с Сигизмундом и при них порядка двадцати с небольшим тысяч верных людей. Туда едет артиллерия, и скоро Смоленску станет совсем нелегко.

Ну а еще окрест, по всей области вокруг осажденного города, дней на пять, пожалуй, пути, а то и на семь — десять, лютуют банды разбойников. Казаки и ляхи грабят, убивают и творят черти что с мирным населением.

Ну а люд русский, озверев вконец от такого, берется за топоры, вилы, косы, сохи, все что можно пустить в ход против татей проклятых. Прячется по лесам и партизанит. В этом холопам помогают малочисленные, оставшиеся в живых и не запертые в кресле служилые люди.

Идет настоящая народная война.

Ну и, что меня из всего этого порадовало, так то, что нет единства у панов. А это всегда большой плюс. Когда каждый воевода, гетман, король, магнат или кто бы — то ни было, тянет на себя одеяло, оно для общего дела плохо.

Перекусив едой, приготовленной слугами в приемном покое, я навис над картой и крепко задумался. Как действовать? Если прав Заруцкий и уже вот-вот к нам примчится гонец, доложит — идут ляхи. И хорошо, если это будет человек издали. А если мои вестовые, которые на день пути вперед уходят? За день против такой мощи подготовиться биться — нелегкий путь.

Вздохнул, погладил подбородок.

Сложно, но решение, казалось бы, появлялось.