Патриот. Смута. Том 12

Глава 17

Вторая линия войска польского.

Стэфан — молодой всадник казацкой хоругви Миколая Струся.

Когда гусары умылись кровью, он и его собратья прибывали в смешанных чувствах. С одной стороны паны, славные братья. Они лучшие из лучших. Те, на кого можно и нужно равняться. Пали, и это страшный удар для Речи Посполитой. Плевок в лицо от этих хамов, русских варваров. Но с другой…

Их, никаких ни казаков, ни холопов, ни бедняков с окраины, а собратьев, только… Чего уж там, собратьев победнее славные паны из гусарии не жаловали. Всегда смотрели свысока. Понятно почему, но неприятно. Ведь у нас каждый, кто шляхтич, тот один среди равных. Даже король на сейме не может волю свою единогласно провозгласить. Не то что у этих русских варваров.

А теперь им дали по рогам.

Помяли эти зазнавшиеся рожи. Отчего лицо Стэфана выражало некоторое глумливое довольство.

И когда сам славный Миколай Струсь определил их, его личную среднюю конницу, прикрывающую часто его же гусар, в первые линии, то Стэфан понял — это знак. Сам господь дает ему шанс. Он может… Нет! Он должен отличиться и сделать что-то по-настоящему великое, достойное! Срубить не одного, не двух, а может целых троих этих бородатых мужиков, которые только именовали себя воинами. Дворяне, смех. Им до польского шляхтича ой как далеко.

А может ему, славному рыцарю, захватить пушку?

В нетерпении ерзая в седле, он ждал приказа.

Наконец ряды хоругви, построенной тремя шеренгами, двинулись вперед. Повел их не сам полковник Струсь. Он остался со своими гусарами, что ожидаемо. Однако это никак не сказалось на надежде молодого пана увенчать себя славой. А как иначе? Миколай ждет от них действий, а потом двинет в бой тяжелую конницу.

Грохнуло!

Это били пушки русских. С дальней дистанции. Как-то глупо.

Миг, свист и удар ядрами по их строю несколько покоробил боевой и даже шапкозакидательский настрой Стэфана. Все же когда в твоих собратьев, шагах в десяти от тебя самого, влетает массивный железный шар, это любого введет в сомнительные чувства. Опытного вояку Януша порвало в клочья, а лошадь от мощного удара отлетела ко второй линии.

Там два скакуна встали на дыбы, тоже доставили проблем своим седокам. Одна рванулась назад, врезала копытами соседскую. Строй на узком пространстве сломался. Послышалась ругань, вопли, ржание. Чей-то предсмертный хрип.

Но! Славный Стэфан сцепил зубы. Он не повернул головы, уставился только вперед.

Живой и должен идти на русских. Смерть обошла его стороной.

Это, несмотря на молодые годы, был не первый бой Стэфана. Он видел кровь и смерть. Проливал ее. Да. Ему приходилось убивать, и это чувство ни с чем не сравнить. Победа над врагом в бою, славнейшее и ярчайшее деяние. Ради этого нужно жить и сражаться за ротмистра, гетмана, короля и всю Речь Посполитую!

Рядом тоже были опытные люди, и их ряды, выдержав артиллерийский обстрел, двигались дальше к дыму.

Врагов не было видно. Русская конница струсила, удрала, не приняла боя. А пехота вся в дыму от выстрелов нескольких десятков орудий. Что там в нем? Перекопанное поле? Плевать. Прикрывшись дымом, проще будет подойти к ним незамеченными, и ударить резко и дерзко. Можно же примерно посчитать, сколько шагов должна сделать лошадь. К тому же здесь у русских нет пик. Точно. Тут у них пушки и их расчеты. Первый раз им удалось побить гусар, но их… Казацкие хоругви не постигнет такая участь. Слишком рано разрядились русские пушкари. Слишком далеко они ударили.

Время шло, лошади двигались вперед. Все чаще под ногами попадались тела павших товарищей. И вот наконец призыв к бою.

— Пали!

Аркебуза в руке громко бабахнула. Приклад привычно ударил в плечо, а искры из затравника, вылетев, обожгли щеку. Ухо заложило, в ноздрях не чувствовалось ничего, кроме кислятины от сожженного пороха.

Мимо прошли собратья второго ряда и слышно было, что следом двигается третий.

Руки Стэфана привычно убрали аркебузу в кобуру. Сейчас будет приказ к лихой рукопашной. Только собратья отстреляются.

Миг. Вышедшие вперед вскинули карабины. И тут по ним ударили из дыма. Пули разили на излете. Доспехи, хоть и не латы, все же были некоторым подспорьем на такой дистанции. Не идеально, не всегда, но защищали. К тому же никто из стрелявших не видел врага. Как и отсюда с коней не видно, что там. Так и из дыма тоже не видать.

А русские там стоят в своих длинных кафтанах. Стрельцы ли им противостоят или какой-то сброд. Опрокинуть их будет легко.

Взвился конь слева, всхрапнул, пошел боком, оступился, упал. Собрат успел соскочить с него, выхватить саблю. Еще один или двое упали на землю. Грохнул залп из седел.

Стэфан видел, как понесшая потери вторая линия, отстрелялась.

Следом быстро вышла третья и тоже разрядила аркебузы. Все это заняло считанные мгновения. Но для возбужденного и готового ринуться в бой парня, казалось, прошли минуты. В ноздри бил запах пороха, голова шла кругом. Было жарко, и пот струился по спине, по рукам. Сердце молотило как бешеное, а плотный стеганый кафтан-поддоспешник и мисюрка на голове, не позволяли остудить пышущее жаром тело.

Когда же! Когда в бой! Где приказ! Пора рваться, колоть, рубить! Снести этих…

Русские не успевали действовать так слаженно, как они. Медлительные, нерасторопные. Нужно бить копьями, довершать дело саблями. А за нами в прорыв влетят уже гусары. Мы убьем их всех!

Скрипнули зубы, руки сдавили древко копья. Вот-вот! Уже! Должно же!

Вздох. Взревел призывный рог и все как один они, славные воины Речи Посполитой, чуть набирая темп, двинулись вперед. В дымку.

Что творилось вокруг, видно было плохо, очень плохо. Но плевать. Свои по бокам, враг впереди. Понятно кого убивать!

Из первых рядов, стрелявших последними, раздались крики. Кони наткнулись на оградки. Застыли. Опять промедление. Какая подлость! Эти холопы вечно что-то строили, копали и не терпели честного боя.

Ругань усиливалась. Первому ряду пришлось спешиваться. Остальным ждать. Влезть толпой было сложно и бестолково.

— Пистоли! — Заорал их ротмистр, что ехал рядом. — Поверх голов, в дым!

Его крик потонул в стройном залпе русских. Они били из-за своих городишек. Их там укрывалось много и плотность огня на этот раз оказалась весьма большой. Раздались громкие крики, ругань. Звуки падающих тел. Кольчуги на таком расстоянии помогали мало. Лошади бесновались от боли. Ревели.

Скакун занервничал, дернулся, но опытной рукой шляхтич удержал узду. Сдавил пятками бока.

— Тихо… Тихо… — Пытался он успокоить животное, хотя сам был на взводе. Как струна. Раз и порвется, ринется вперед, не зная преград.

Стэфан, помедлив мгновение, выхватил пистолет и не целясь разрядил его куда-то за их первый ряд, во все больше густеющий дым. Там тоже заорали от боли. И внезапно раздался призыв к атаке. В дыму загудели рога.

Пехота! Атакует кавалерию, безумие!

Но в этом был некий смысл.

— Сломать преграды! — Взревел ротмистр. — Это приказ! Быстрее! Расчистить проход для нас и гусар! Вперед!

Безумие.

Стэфан видел сквозь дым, как пешие собратья впереди уперлись в рогатку, втроем, подняли ее, начали ломать, опрокидывать. Еще один замер и рухнул на колени, схватившись за живот, но был еще жив.

Он сжал свободной рукой пистолет и целился в мглу. Наверное, что-то видел там.

Кони двинулись. Нужно исполнять приказ. Началась толчея. А из дыма на них, к рогаткам, с другой стороны, выбежали копейщики. Им было пройти каких-то пять, может десять шагов от края редутов. И вот они здесь. Злые, бородатые, обезумевшие от ярости под огнем пистолетов.

— А-а-а!!! — Орал самый первый, что налетел на них.

Уколол, попал в ломающего ограждение, но доспех того сдержал удар.

Выстрел. Тот раненый шляхтич разрядил свой пистолет. Русский схватился за лицо. Пуля прошла вскользь, но оглушила. Последовал удар сабли, который невозможно, нечем было отбить.

Раскинув руки бородатый отшатнулся и завалился назад. Но его место уже заняли еще трое и за их спинами шли еще и еще. Люди с копьями, клинками.

— Ура! — Недружно заорали несколько десятков глоток.

И из тумана, из глубины, им вторили уже сотни.

— А-а-а!

Стэфан видел, как одного из его собратьев тут же поразило копье. Вошло в бок, и тот задергался, начал отмахиваться, но ему тут же пришел удар острием в голову. Он даже не понял, что произошло, откуда пришла смерть.

А вот молодой шляхтич наблюдал за всем творившимся с высоты, из седла. Он не мог быстро подъехать, как и его собраться. Впереди были люди и кони. Кто-то напирал, кто-то отступал. Неразбериха усиливалась.

Начиналась давка.

Еще двое собратьев толкнули укрепление из связанных бревен. Прикрылись ими от ударов. Один из-за их спин, с седла, разрядил в напирающих из дыма пистолет и тот отлетел, врезался в бегущего следом. Бойцы поудобнее перехватывали сабли. Секунда, и началась битва с копейщиками.

— Ломать! — Орал ротмистр. — Ломать! Дьявол!

Вторая и третья линии смешались. Лошади толкались на месте. Кто-то спрыгивал, выхватывал саблю, рвался вперед. Кто-то копьем пытался разить сверху, из седла. Впереди, в каких-то трех — пяти метрах, началась свалка. Спешившиеся собратья, наседавшие русские, и кони. Мешающие разбирать завалы, испуганные кони.

— Вперед! — Выкрикнул Стэфан сам себе и тем, кто был вблизи. — Только вперед!

Он понукал лошадь продвинуться, но пространства было слишком мало. Они продвигались, выдавливали противника, но все это было слишком медленно.

Перед молодым шляхтичем упал один собрат, второй чуть отступил и вокруг стало чуть больше места. А вот под ногами… Трупы. Шляхтичи в доспехах и русские без них. Стэфан ударил русского, тот отбил, отвел своей саблей копье, но тем самым нечаянно перенаправил в соседа. Здесь было слишком плотно.

Тот перехватил древко, потянул.

Лошадь оступилась и резко рванулась влево.

— Дьявол! — Взревел Стэфан.

Равновесие потеряно, он выпустил копье, но уже не мог удержаться. Попытался, схватился рукой за холку коня, вжался. На миг повис как-то сбоку. Свистнула сабля, целя прямо в него. Отпустил руки и упал. Бок обожгло болью. Нога… казалось ее сейчас оторвет. Сапог застрял в стремени а конь пытался выбраться из этой давки, переступал, нервничал и двигался.

А бывший наездник, приложившись правой рукой, плечом, валялся на земле и пытался высвободиться.

— Дьявол!

Короткое копье ударило ему в грудь. Кольчуга выдержала, потому что били не сверху, а сбоку. Раздался крик. Напор на древко ослабел. Над ним навис силуэт. Рванул с земли.

— Вставай! Вставай или умрешь! Бейся.

Боль обожгла зажатую в стремени ногу… Боже, как же больно, боже… Вокруг свои, кони, русские с перекошенными от ярости лицами. Их пики, копыта лошадей, ноги собратьев, сабли… Все это не сулит ничего хорошего. Только боль и только смерть.

Надо встать! Встать!

Прямо перед центральным редутом в дыму шла ожесточенная схватка. Сейчас там пешие рязанцы не на жизнь, а на смерть схватились с одоспешенными, облаченными в кольчуги шляхтичами из казацких хоругвий. Тяжело нашим было, но нужно простоять еще немного. Выдержать.

Несколько сотен бились за рогатки, не давали сломать их, убрать. Отбивались и защищали фронт. Если укрепления падут, то гусария, уже построившаяся следом, медленно двигающаяся к месту свалки и выжидающая, нанесет молниеносный удар. И тогда, вероятно так мыслил Жолкевский, раз действовал в такой логике — нам, русским, конец.

Я криво улыбнулся.

Да, сейчас мои люди, рязанцы, бились не за жизнь. Им нужно было простоять ровно столько, чтобы враг поверил в то, что их отступление, это не хитрый план, не уловка. Ляхи должны поверить что мы дрогнули, и они побеждают, тогда все получится.

Поэтому сейчас бойцы Ляпунова отдавали за это свои жизни. В духоте, полуслепые, бились там с казацкими хоругвями. Не давали им выйти к артиллерийскому рубежу. Выжидали. И сражение это все накалялось. Все же ляхи были опытны и отлично снаряжены. Наших же подпитывала злость и опора на укрепления.

— Господарь. — Из дыма ко мне наконец-то выбрался Филко. Грязный, в копоти. Глаза его слезились. Носом он хлюпал. Надышался пороховой вонью прилично. Закашлялся.

— Все твои отошли?

— Да… Кха… Черт… Да, господарь. — Он более-менее прокашлялся и пришел в себя. — Да, все пушкари отступили. Я последний, только…

— Только?

— Да… Тот твой… Не то монах, не то… Который тут нас дождался. Он там остался. Сказал встретит ляха. — Лицо Филко выражало некоторое удивление. — Сам встретит. Не отступит, сказал. Не уйдет. Масла еще к нашему подарку добавил… Сам.

— Не обманет? — Не то, чтобы я не верил монаху. Нет. Наоборот, поручиться мог за то, что этот человек сделает все что угодно, чтобы убить как можно больше панов из Речи Посполитой. Только вот насколько он понимает, что конкретно нужно сделать? Не ошибется ли.

— Нет. — Мотнул головой Филко. — Я у бочек своих пятерых поставил. На каждую по человеку. А он… Он у центральной остался с моим. Ну и масло там льет.

— А откуда столько масла? — Я вскинул бровь.

Вроде мы пороха везли прилично, а вот масла, не планировал я. Не думал.

— Да я подводу взял. В обоз. На всякий. Там несколько бочонков было. — Филко улыбнулся. — Пригодилось.

А я в очередной раз порадовался, что взял этого человек из Воронежа. Приметил и возвысил. Толковый инженер. У меня-то у самого руки до всего не доходят и чем дальше, тем чаще.

Мы тем временем, конно, совершали перестроение в тылу наших редутов.

Дым, который поднимался сейчас и слева и справа, а особенно по центру, был нам только в помощь. Жолкевский не мог видеть, что за пикинерами Серафима строится моя доспешная, лучшая конница. Больше полутысячи человек. А также аркебузиры, тоже больше полутысячи. Казаки Чершенского и конные рязанцы в свою очередь сгруппировались за наемниками, притаились там до времени.

Ну а пехота из центрального редута должна вот-вот начать спешно отступать. Вроде все шло по плану.

Я всмотрелся на фронт. Не видать ни черта.

Значит и нас оттуда, примерно так же. Но, есть у нас некоторое преимущество. У монастыря, там, где не задымлено, на холме, стоит несколько моих вестовых и у них есть очень важная задача. Смотреть и сообщать мне что происходит на поле. Я там сам не мог находиться. Нужно быть везде и сразу. Поэтому эдакие глаза у меня получились.

Как раз оттуда и примчался вестовой.

— Господарь. — Он был всклокочен, возбужден. — Гусария на удар строится, вот-вот врежут. Саженей… Четыре сотни, может меньше до дыма. Это, когда я только выдвигался. Тогда было. Сейчас уже две сотни, думаю.

Я вскинул руку, и другой гонец от меня рванулся в дымку центрального редута. Неважно найдет он Ляпунова или нет. Если что, сам протрубит отход. У него такая возможность есть. А примчавшийся от монастыря продолжал.

— Еще, господарь. Гайдуки на овраг пошли. Бой там. Вот-вот. Не устоят наши, мало их.

Так. Я миг раздумывал, потом отдал приказ.

— Мчись сам к тылам Серафима. Там возьми сотню… Лучше две стрельцов и с ними туда. Прикрыть овраг. Без геройства. Главное! Слышишь меня. Главное! Чтобы они дальше укрепления не прошли. Не зашли в тыл. А овраг… — Я хлопнул его по плечу. — Черт с ним. Если взяли, то и ладно. Он свое уже сделал.

Вестовой малость опешил от такого с ним обращения. Вытянулся, подобрался, кивнул, понесся в дым к тылам ближайшего к холму редута.

Как я и думал, надавили на нас ляхи. Там, где это можно было. Приметили слабость и ударили туда. Но ничего. Позиция не так важна. А прорыв прикроем. Дальше не пройдут.

Загудела труба. Не призывно, а как-то грустно, тревожно, болезненно. Это был сигнал к отходу. И тут же взревели рожки из-за пелены сгустившегося над полем боя, дыма. Ощутили ляхи вкус победы. Заглотили наживку. Уверен, казацкие хоругви сейчас продвинутся вперед, а за ними помчится в бой гусария.

Тяжело будет рязанцам. Нелегко уйти из-под удара. Потери будут ощутимые, но иначе никак.

Уставился в тылы центрального редута, ждал. Считал, слушал.

Подъехал Тренко, облаченный в по-настоящему боярский доспех, молча замер рядом. Мои телохранители тоже были готовы. Пантелей сжимал древко знамени. Богдан легкую пику, а Абдулла, как обычно, свой лук. Запас стрел он успел пополнить. Этого добра у нас после Москвы много было.

— Ну что, время побеждать или погибать? — Проговорил сухо мой заместитель и верный полководец.

— Побеждать, собрат. Только побеждать. — Ответил я. Накинул шлем, затянул ремень под подбородком.