Патриот. Смута. Том 12

Глава 3

Солнце стремилось к зениту, и лучи его ярко отсвечивали на бронях моих верных людей.

Стены монастырских укреплений возвышались на холме. Отсюда было видно все окрестности близ Можайска. А это еще девять монастырей, разбросанных по холмам вокруг, и крупный город, кремль и посад. Даже как-то не верилось, что в мое время это небольшой, совсем провинциальный городок на окраине Московской области. Смута ли его подточила, уничтожив всю эту православную благодать или что-то еще более позднее, мне не ведомо.

Хотя… Поляки, идя к Москве после Клушино, а затем пробиваясь к ней для деблокады запертого там гарнизона, скорее всего, вполне могли лютовать. Можайский кремль не устоял бы против их напора. Вся мощь Речи Посполитой тогда шла на нас.

А сейчас в жаркий летний день мы ждали на холме казацкого атамана.

На севере, чуть дальше за Москвой-рекой видно было их становище. Лагерь, как и думал я и как доложила разведка, вмещал порядка тысячи человек. Конных мало, в основном пехота и обоз. Что-то типа гуляй-города, которым они и отгородились от всего.

Крупный отряд казаков уже переправился. Они рассчитывали или, по крайней мере, делали вид, что хотят отстоять службу в одном из монастырей, самом близком к Москве-реке.

Но ворота его были закрыты. Штурмовать и проявлять какую-то агрессию казаки не стали.

Я смотрел с вершины и видел, как в нашу сторону двигается небольшой отряд. Двенадцать человек конных. Без знамени, без каких-то опознавательных знаков. Чем ближе они были, тем отчетливее приходило понимание, что эти люди устали. Лошади осунулись, шли сбиваясь с шага, сами седоки тоже выглядели если не изможденными, то напряженными и утомленными. Одежда их была покрыта грязью и пылью.

Подъехали ближе, и я смог рассмотреть их суровые славянские лица. Сведенные брови, готовые ко всему, к любой переделке. С виду спокойные, но знал я, каждый из них сейчас словно сжатая пружина. Чуть что, и кинется в бой, будет бить, рубить, спасать себя и собратьев. Не доверяли они нам. Не ощущали сейчас себя в безопасности. И это верно. Смута, верить никому нельзя.

— Ух и лихое воинство. — Прошептал Богдан, что замер конным рядом. — Помотала их судьба.

Кафтаны, хоть и богатые, из дорогой ткани, сидели неказисто. Явно были сняты с чужого плеча. Шапки меховые смотрелись как-то чудно в летний зной. Но, мои также выглядели, так что тут традиция, никуда не деться. Из оружия преимущественно сабли, копья и луки. Аркебуз я насчитал три. У самого богато одетого и на лучшем скакуне, и еще у двоих.

Видимо, конным огневым боем они не очень-то обладали. Все же это вопрос не только наличия огнестрела, но и выучки. Причем не только стрелять с седла, но и перезаряжать, а также управлять скакуном. Не давать ему испугаться.

Они замерли на середине подъема. Смотрели на нас.

Я специально занял позицию так, чтобы солнце по возможности не мешало им. Чтобы не выглядело это засадой и тем, что мы скрываем что-то, прячась и слепя. Но, все же оно было в зените, так что как ни крути, снизу нас видно было ощутимо хуже.

Заруцкий. А опознать предводителя можно было довольно легко — самый дорогой кафтан, самая лучшая лошадь. Он вскинул руку, призывая с собой троих. Остальные чуть отстали, но неспешно все же поднимались. А малая группа вместе с атаманом двинулись наверх, к нам.

Подъехали. Разделяло нас каких-то метров пять, может, семь.

Кони храпели, переступали с ноги на ногу, нервничали.

— Здравствуй, Иван Мартынович. — Проговорил я, припомнил его имя и отчество.

— Здравствуй. — Смотрел он на меня, щурился.

Лицо утомленное, испещренное морщинами, хотя и не старое. Ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Продолговатая форма, длинный узкий нос, выступающие скулы, небольшой подбородок с куцей бородкой. Да и вообще заросший он какой-то, давно небритый и не стриженный. Усищи только более или менее опрятные.

И самое главное глаза. Злые, глубоко сидящие. Этот человек был горяч и скор на расправу. Ему точно не один раз приходилось убивать людей, а также отправлять подчиненных на верную смерть.

После затянувшейся паузы он холодно произнес:

— Ты, что ли, у нас новый царь? — Криво, зло улыбнулся.

Я ощутил, что мои собратья занервничали, но я чего-то такого и ждал. Этот человек повидал многое. Его бросали, предавали, нанимали. Он сам привык добывать себе все, что только нужно. Стал эдаким матерым волком. Или, если угодно, беспородной дворнягой, которая пытается служить кому-то за лучшую пищу и крышу над головой. Но, если хозяин будет к ней не добр, она перегрызет ему глотку.

Я понимал почему за ним идут люди. Такой да, может послать тебя на убой, но за ним чувствуется сила. А еще удача и опытность.

— Ну, можно сказать и так. — Ответил ему после паузы. Тоже ухмыльнулся.

— А ты, парень, не робкого десятка. — Продолжил он. — Если даже десятая часть того, что я про тебя слышал, правда. Кому служишь?

Усмехнулся, не отводя от него взгляда.

— Служу? Земле Русской служу. А ты кому?

Он все еще оценивал меня, проверял.

— Молод ты больно. Черт. — Он мотнул головой. — Я-то думал ты постарше Скопина будешь.

В голосе слышалось некоторое разочарование.

— А чего тебе Скопин? Мы не он, мы люди разные.

— Ты не подумай, боярчик… — Он вновь криво улыбнулся. Провоцировал меня, это точно. Этакая бандитская манера. Не нравилось ему, что перед ним какой-то юнец и он сейчас им командовать начнет. Люди не поймут. Чуть выждал, добавил. — Не подумай. Скопин, хоть и бил нас, но я… Вот те крест. — Он перекрестился для вида. — Если бы он царем сел, а не эта рыхлая куча сала, Василий. — Усмехнулся. — Присягнул бы. К нему перешел. И ляхов мы вместе били бы.

— А что же твой царь? — Я тоже умел играть в игры. — Деметриуса же ляхи на трон тащили.

— Э не… Тут сложно все, боярчик. — Он прищурился, пытался понять, отчего ни я сам, ни мои телохранители не реагируют на столь наглое обращение.

А они, собратья, за спиной моей сопели, злились, но раз приказа не было, то не время, не место. Знают, если надо будет — прикажу.

— А что сложно-то? Иван Мартынович? Матвею, сыну Веревкину служить, значит нормально, с ляхами вместе. В едином порыве. А мне… — Прищурился, смотря на него хитро. — А мне, значит, молодому боярчику, не очень?

— Юн ты, не поймешь…

— А ты от ответа-то не уходи. — Усмехнулся. — Говори, как есть. Царику служил, знал что он никто, а служил. Мужику простому. Даже не казаку. Холопу.

— Что бы я… — Процедил он сквозь зубы.

— Ну а как? — Я продолжил давить. — Он же никто. Выдумали его поляки, а ты поддержал.

— А ты тот еще черт… — Он вновь зло рассмеялся, как-то закашлялся даже больше. — Молодой, а дерзкий. За словом в суму не лезешь.

В суму, значит… Карманов-то да, их пока нет здесь.

— Какой есть. Что, ляхи надоели? Не ценят они казака?

— В корень смотришь… — Он не добавил обидное, помолчал, проговорил. — В саму суть, Игорь Васильевич.

Хм. Интересные перемены в риторике. Признал, что ли меня? Слова мои уважение в нем пробудили. Чудно.

— Мне служить будешь?

— Служить? Не. — Он мотнул головой. — Служить никому не хочу. Воли хочу. Но… — Вновь уставился на меня. — Но поиздержались мы. И повоевать за звонкую монету и еду готовы.

Выходит, не казак, а больше наемник. В целом-то справедливо. Жалование-то оно всем потребно. За просто так работать как-то не очень-то и резонно. Кто-то за землю, кто-то за снаряжение выданное, а кто-то за деньги. Только вот обычно, те, кто за землю сражаются, становятся все больше патриотичными и все чаще себя с этой землей ассоциируют. А за деньги убивать — это всегда, а вот умирать, насмерть стоять не получается. Не стоит жизнь денег.

— И что, казак, осесть не хочешь? Смута — то кончится и дальше что? На Дон? Там уже другие атаманы. Вон. — Я махнул рукой куда-то на восток в сторону, где сейчас мое войско двигалось к Можайску. — За меня сражаются и Межаков старший и Чершенский да и еще какие поменьше атаманы, сотниками ставшие.

— Межаков. — Заруцкий нахмурился. — То-то я смотрю, за спиной твоей, парень на сына его больно похожий. Как там его… Э! Как тебя, Межаков!

— Богдан! — Зло ответил мой телохранитель. Ему этот казак совершенно не нравился. Лихости в нем было хоть отбавляй, но и злобы, ярости, агрессии с избытком. Старый матерый волк все думал о том, как клыки показать и подразнить молодежь.

— Иван Мартынович, за серебро все понимаю, хорошо это за серебро служить. — Вывел я Заруцкого в более важный для меня пласт дискуссии. — Только смотрю я, побитые вы, помятые. Да и мало вас. Сколько? Тысяча?

— Мало? — Он вскинул бровь. — Да ты сам привел столько же, боярчик. Видел я, считал. Да, латников много…

— Ты думаешь это все? Атаман, я был о тебе лучшего мнения.

Он уставился на меня.

— К вечеру сюда войско придет. Готов стать его частью?

— Ляхов бить, это тебе не лиходеев с татарами по полям пошукать. — Он показал зубы. — Сломают они тебя, мальчишка.

— Пока что они тебя сломали. Поэтому ты здесь, а не с ними

Глаза его наполнились злобой.

— В общем, слово мое такое. Буду честен. — Смотрел ему прямо в глаза, холодно и дерзко. — Либо ты служишь мне. Либо к вечеру мы вас всех перебьем, Иван Мартынович. Разбойники мне в тылу, за спиной не нужны.

— Мы не разбойники. — Процедил он зло. — Не боишься, что уйдем? Что тебя бить пойдем?

— Нет. Потому что есть у меня то, что тебе предложить можно.

— Говори.

Он знал, что я отвечу.

— В Москве тебя одна барышня, шляхтянка дожидается. Ты же письма от нее получал?

— Получал. — Зубы его скрипели, а замершие за спиной другие казаки поглядывали то на него, то на нас. Руки лежали на рукоятях сабель. Ситуация уже давно выглядела достаточно нервно и опасно. Накалилась, хоть и не до предела.

— Она католичка. Она шляхтянка. И она… — Но в его глазах я видел интерес, страсть, грусть, желание. Очень и очень многое я понял в этот миг. Мнишек по-настоящему ему дорога. И в реальной истории он действовал в ее интересах, любил ее. Даже тогда, когда инстинкт самосохранения говорил иное.

Возможно, браты казаки откололись от него по этой причине. В казацком товариществе того времени все еще глубоко сидели варварские традиции и обычаи. Отношение к женщине было очень негуманным. Все же казак, это человек свободный. И на Дону и ниже по его течению, на Хопре и Медведице жили по-настоящему суровые, не оседлые, не семейные люди.

Но здесь все было сложнее. Шляхтянка забрала его сердце.

Черт, мне даже было как-то жаль его. Жестокий, суровый, бесстрашный, но влюбленный. По — дикому, по-своему, но… Отрицать чувства невозможно.

— Иван Мартынович. — Я проговорил с пониманием. — Я все понимаю, но и ты пойми. Смута может многое списать. Хочешь верь, хочешь нет, но. Она говорила о тебе…

Он дернулся, зло ощерился, зыркнул на своих сопровождающих.

— Боярчик… А давай мы вдвоем прогуляемся и поговорим о… О делах наших. — Он скалился и я чувствовал, что не одобряют его страсть собратья.

Все они готовы терпеть, верили ему почти всегда. Но только вот эта Мнишек. Любое упоминание о ней, что шло вразрез с идеями товарищества, казацкого братства, вызывало у них невысказанные сомнения. Почему они молчали? Уверен, тот кто ляпнул бы хоть слово, получил бы в морду, а то и был зарублен.

Я махнул своим, мол, отъеду. Нормально все.

— Господарь. — Процедил Богдан. — Это… Это…

— Так надо, казак. — Ответил я спокойно и тихо. Повторил — Так надо.

— Пройдемся. — Решил я, что пешком будет несколько надежнее. У него на коне там и пистолеты, и аркебуза. Следить за его руками и руководить конем, мне вообще не с руки. А пешком — да не успеет он ничего сделать.

— Добро.

Он слетел с коня, и мы двинулись с ним. Шли плечо к плечу в сторону стен монастыря, что рядом был. Трава, высокая вокруг, была чуть ниже пояса. Выпас отличный. Сенокос скоро будет, это точно.

— Знаешь ты, парень, как… Как в самое сердце ударить. — Процедил Заруцкий.

Оказалось наедине он не такой уж и кремень. Больше при своих кичился и нес себя, как скала. А один на один попроще оказался. Не такой заносчивый, хотя и все такой же простой, злой и прямолинейный.

— Давай начистоту, Иван Мартынович. Твои люди тебя не слышат. Понимаю, при них-то сложнее говорить.

— Умный черт…

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Варианта у тебя, в целом два. — Мы отошли шагов на сорок от стоящих друг против друга наших малых отрядов, повернулись лицами друг к другу.

— Это какие? — Он смотрел на меня прищурившись.

— Ты служишь мне или ты пытаешься удрать.

— Мне нравится второй вариант. — Процедил казак. — Больно ты дерзкий, боярчик.

Я рассмеялся, а он резко схватился за рукоять сабли.

— Не позволю ржать над собой… Даже тебе, царик.

— Уймись. — Я руку поднял, взглянул на него сурово.

И он действительно послушался. Ощутил, видимо, всю ту мощь, что за моими плечами стояла. Он же не верил, что я сам войско веду. Как и все, как многие, думал, что за мной люди какие-то. Опять сговор боярский и все эти отвратные происки.

Но я сам — сила. Я — Игорь Васильевич Данилов.

— Выходит так. Остаешься или уходишь. Уходить-то тебе, по факту некуда?

— Что, мест мало?

— Скоро будет мало. Дон? Запорожье?

— Не… К черкасам я ни ногой. Они иной сорт. Иной народ.

Я пожал плечами, мол, тебе судить.

— Ну уйдешь ты на Дон и что дальше? Пройдет десять лет, двадцать. Мы все равно постепенно заберем свое. Воронеж уже стоит крепко на Дону. Мы дальше пойдем. Мы бить будем татар. Нам бы Смуту прекратить, а там… — Улыбнулся с надеждой в глазах. — А там уже и татар погоним. Если с ляхами сдюжим, что нам татары, а?

Он мотнул головой, молчал.

— Я тебе предлагаю женщину. Мнишек перекрестится в православие. Она уже в Москве, она в соборе три раза в день молится. Гермоген при ней. Говорит. Учит.

— Патриарх? — Глаза его расширились.

— Да. Старик патриарх. Я его просил.

— Ты… Просил?

— Пока не царь. Пока приказать не могу. — Я улыбнулся самодовольно, подчеркивая силу свою и власть. — А если Собор изберет и ему смогу и тому, кто после него будет.

— Слова. — Прошептал Заруцкий, стоял в землю смотрел.

— Смотри. Какой расклад, атаман. — Продолжил я. — Между нами, казаками…

Он дернулся, воззрился на меня, не понимая, а я продолжал:

— Ты возьмешь в жены Мнишек. Я дам тебе в управление какую-нибудь землю, и станешь ты… Скажем — князь Заруцкий.

— Какой я тебе к чертям князь… — Начал было он.

— Ты дослушай. — Я остановил его резко и зло. — Дослушай, Иван Мартынович

Он что-то прошипел, но замолчал.

— А раз князь, то можешь рассчитывать на то, что дети ваши с Мнишек будут претендовать на… — Я сделал паузу. — На ее земли. Смекаешь?

Он воззрился на меня. Непонимание в глазах стало меняться на нарастающее удивление.

— Ты вот черкас не любишь, Иван Мартынович, а они же тоже… люди православные.

— Да разбойники они… Сущие дьяволы.

Я усмехнулся.

— Ты своих — то парней видел? Давно?

На удивление он улыбнулся, уставился, рука дернулась, словно по плечу меня хлопнуть захотел.

— Мои парни в деле были. Да в таком, что пора сказы сказывать. — Проговорил с довольной миной на лице. — Слушай. А ты мне нравишься. Я, черт! Черт! Я же не верил. Ты понимаешь. Тебе же двадцати нет. Думал все, а как? Как! Письма эти, хитрости. Марина пишет. А ты знаешь… Брат. — Он это как-то осторожно проговорил. — Пока же можно, да, пока ты не царь. Так вот. Брат. Я же ее… Черт, седина бороду, бес в ребро. Люблю. Дурак. Больше жизни люблю. Как мальчишка. И вот тебе говорю. Честно и откровенно. Готов я. И люди мои пойдут. Только. Только не обмани. — Лицо его стало злым и серьезным. — Обманешь, прокляну. Все сделаю. С того света вылезу, достану.

— Слово мое крепко, Иван Мартынович. Мне ты нужен. Толковый ты человек, и дело выйдет у нас, знатное. После Смуты ляхов пощипаем еще.

— Ох этих павлинов я бы… — Он кулак сжал.

Ну а я ему руку протянул.

— Ну что, Иван Мартынович, по рукам?

— По рукам, Игорь Васильевич. — Ответил он рукопожатием. — Служить будем добро. Коли слово свое сдержишь. Собратьям скажу, что сговорились мы. Но… Но платить тебе нам придется.

— Это уж как и всем.

— Добро.

— Тогда собирай своих сотников, есаулов или кто там у тебя, и в кремль. Послушаем, что воевода нам про ляхов расскажет. — Улыбнулся ему. Хлопнул по плечу без тени сомнения. — Да и ты нам скажешь. Многое.

От Автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

https://author.today/reader/561320