Патриот. Смута. Том 12

Глава 7

В Бородино нас ждали.

Десятник казаков прямо на повороте со смоленской дороги в деревушку замер конно, вытянулся по струнке, привстал в седле и всем своим грозным боевым видом отрапортовал, что готов встречать вместе с вверенными ему в подчинение служилыми людьми. Что поселок Бородино в двадцать семь дворов готов принять господаря. Дом самый зажиточный от людей освобожден…

— Служилый, тебя как звать? — Уставился на него я. Не очень-то мне понравилось, что дом освобожден… Звучало это как-то не по-людски, а прямо даже по-зверски.

— Пахомом нарекли, господарь. — Он смотрел мимо меня, привставший на стременах и выпятивший грудь колесом.

— Куда людей дел? — Спросил я холодно.

— Так это… Господарь. — Он побледнел. Даже в сумерках было видно это. — Так это.

— Ну? Куда?

— На окраине есть хата заброшенная. Три их там, в той стороне. Ну, мы туда и…

Ну хоть без дома не оставили, уже неплохо.

— А чего заброшены, жить-то можно?

— Так мы-то в одной. Трое здесь. На юге села. — Он пытался чеканить слова, но запинался все сильнее. Все больше и больше напрягался, и не понимал, то ли гневается воевода, то ли нет. — Остальные семеро в дозорах. Меняемся вот. На нас весь север от реки и дальше. Прикрываем переправу. А еще два десятка на запад ушли. Но они не тут. Не я над ними. Они без постоя.

— Верни людей, Пахом. — Проговорил спокойно. — Раз свободные дома есть, там и стану. — Людей моих есть куда? Сеновалы?

Он побледнел, глянул на колонну, чуть разъехавшуюся по сторонам, огибающую его через лес. Арьергард в этот момент заходил полукольцом на деревню сквозь перелесок. Люди пристально осматривали дома, из которых я пока видел только один, самый крайний, и то еле-еле, за деревьями.

Лучше проверить. Мало ли что. Казак-то вроде наш, вроде знакомый, но береженого бог бережет.

— Да… Да… — Сбился Пахом, не выдержал давления. — Господарь, я как лучше же… Как… И девок… Мы…

— Каких девок? — Насупился я.

Чёрт-те что творится. Мы же не тати, не лиходеи, чтобы девок местных портить. Оно может, конечно, местным и в радость, что служилые люди приехали, охранять от разбойников, от беды какой. Но судя по тому что описывал казак, как-то не очень положительно мы показывали свою власть.

Смотрел на него пристально, ждал.

— Ну, что за девки? И при чем тут они?

— Так это… стирать, готовить. Лучших девок. Г… господарь. Тут собрали и они нам это… Ну… Мы же в дозорах, некогда же.

Ох и вояки. Но ладно, дело житейское. А по происшествиям я лучше со старостой поговорю. Должен же он здесь быть.

— Так, Пахом. Людей вернуть в их дом. Встанем в заброшенных домах. Где говоришь они?

— Да это, тут… Тут же это… Тут постоялый двор был. — Он побледнел опять. — Там можно. Он тут, сразу за деревьями слева, а деревня-то. Деревня справа и дальше. А поля еще дальше.

— Постоялый двор заброшен?

М-да, довела Смута. На главном тракте Москва — Смоленск. Вроде в крупной деревеньке, а нет двора.

— И да и… Нет. Господарь.

— Это как?

— Да… Владелец помер. Зимой. Староста его как-то сам… Вот мы — то их и туда как раз. А рядом еще дома. Тоже брошенные. Ну и на той стороне деревеньки тоже. Двадцать семь, это же жилые только.

А людей, по возможности разместить.

— Да… Г… Господарь, только… — Он замялся. — Вас-то много. Если людей не выгонять, то…

— Много нас. — Я кивнул. — Часть в постоялом дворе встанут. Остальные по избам. Ну, придумай чего, давай договорись. Тебя здесь уже знают. Сеновалы, навесы. Коней почистить, напоить, где тут все, показывай людям.

— Так это… Ручей. Войка. Он тут, чуть дальше. Да и сам Колочь за спиной же у вас. Тут вот рядом все. Рукой подать.

— Ясно.

Я махнул рукой своим, что мол идем вперед, размещаемся. Ну а еда, вода, сон чуть позднее, как встанем.

— Давай на постоялый двор, и людей оттуда верни в их родную хату.

— Слушаюсь.

Он толкнул пятками коня и повел его по улице вперед.

Мы основной массой двинулись следом.

Прошли небольшой перелесок метров может пятьдесят, семьдесят, совсем узкий. И здесь открылся вид на дома. Деревенька выглядела вполне обычно. Даже можно сказать богато. Слева поворот и между деревьев располагался длинный… Строение больше походило не на терем, а на какой-то барак, большую, протяженную избу. Может, дружинный дом. Плетень когда-то был, но завалился окончательно. Давно его никто не чинил и ни правил. Видно не просто так помер хозяин зимой, а болел, и руки не доходили. Помимо этого здания, на условно огороженной территории, имелась конюшня и сеновал. На площадке между строениями к черному ночному небу торчал журавль колодца.

За зданием, дальше по дороге, которая переходила в улицу, ютились дома. Вполне привычные, высокие, топившиеся по-черному. Сейчас дымков видно не было. Ужин уже давно закончился. Все, что нужно было запарить на ночь, поставлено в печи, которые остывают. Лето, жарко, тратить древесину смысла особо нет. А пища в теплом очаге с вечера до утра потомится и приготовится. Утром только растопить да подогреть.

Присмотревшись, я увидел что от входной двери на нас смотрит сухонький старичок. К нему как раз и мчался Пахом. Подлетел, выкрикнул.

— Дед… Дед… Давай обратно. Господарь здесь будет, а ты у себя дома.

Тот стоял, смотрел на него ошалелый. Не понимал, с чего такое счастье.

Я мешать не стал, решил, что как пойдут они всем семейством, так и поймаю его, поговорю. А пока раздал указания своим людям. Они уже опытные в этом деле, поделились на группы. Сотня Якова и еще одна решили размещаться здесь на постоялом дворе. Конюшню под лошадей, двор тоже. Сеновал. Ну а кому, с учетом дозоров и смен, места не хватит, может дальше в заброшенных домах станет или в леске. Лето теплое, под открытым небом коротать ночь не привыкать. Лагерем здесь стать вполне неплохо.

Остальные двинулись неспешно в саму деревню. Домов-то хоть и двадцать семь, только туда, если в каждый набиться, это уж больно тесно. Но имелась надежда также и на хозяйственные постройки, и на то, что часть будет караулить сон. Вот и разместятся все. И сон воинства моего малого будет добрым.

Еще бы за лошадьми поухаживал кто. Им-то отдых тоже нужен, еще пожалуй побольше, чем людям. Все же человек он может за идею воевать. Из чувства долга или за золото. Мотивирован он так или иначе. А зверюга, что его в бой везет, ничем к таким действиям не сподвигнут. Чуждо лошади чувство служения отечеству. Так что за подвижным составом нужно особо следить. Внимание и забота, чтобы не роптали, а делали важное дело.

Наконец-то семья, которую казаки отправили на постоялый двор из своего дома, вышла. Через двор во мраке, озираясь на ожидающих заселения и готовящих костры окрест, двинулось с десяток человек. Старик и бабка сухонькие, семенящие первыми и тащащие какие-то свои скромные пожитки. Однорукий мужик средних лет. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят. Побитый жизнью, искалеченный. Остальные — женщины, девочки, девушки. Жмущиеся друг к другу.

Я спрыгнул с коня, двинулся прямо к ним.

Увидев меня, люди замерли.

— Здрав будь, отец. — Проговорил я. — Люди мои тебя зря побеспокоили.

— Да что ты, что ты… сотник… — Он икнул, посмотрел на количество людей за моей спиной. — Воевода… Мы люди понимающие. Сам господарь едет.

Я с трудом сдержал смех.

— Едет. Да, ляхов бить. — Посмотрел за спину старика, на всю его эту бабью рать, добавил. — Вы идите все, а я с дедом вашим поговорю.

— Он невиноватый. Невиноватый ни в чем. — Заголосила бабка. — Мы всем, чем могли. И людей покормили, и стираем и…

— Погоди, мать. Я поговорить хочу. Спросить, как жизнь у вас тут. Тати не лютуют ли. Мы же… — Усмехнулся. — Мы же воеводы, все в войне, да в войне. А надо понимать, как жизнь-то у рядового человека. Здесь вот, на земле. Война-то кончится. Жизнь начнется.

Они воззрились на меня с каким-то откровенным непониманием. Вроде бы бить их и вешать никто не собирался. Но судя по тому, какие испуганные стояли, приходилось им нелегко. Видимо, прочие служилые люди, что тут появлялись, далеко не всегда с добром приходили.

— Идите. — Махнул им рукой. — Старику вашему не сделают ничего, вернут в целости. Не беспокойтесь.

Переглянулись и как-то бочком, бочком мимо меня пошли.

Я своим махнул рукой. Приказал, мол размещайтесь, на постой становитесь, давайте. А я тут чуть и тоже отдыхать.

— Скажи. — Начал я тихо. — Скажи, отец. Как жизнь-то? Вижу, тяжело вам приходится.

— Воевода, ты… Мы… — Он растерялся как-то, глаза в землю упер. — Мы же люди простые. Мы все понимаем. Если господарь едет, ему же лучшее надо. Только… А чего лучшего — то у нас. Свиней нет давненько. Коровы три на всю деревню осталось и то… Молока нет почти. Куры, да. Это есть. Кабак нас кормил, люди-то раньше… — Он носом шмыгнул. — Да даже пару лет не так уж плохо-то было. А тут… только гонцы. А они — то что. Они же люд служилый. Мы же люди царские, а кто царь? — Он плечами пожал. — Мы-то служить готовы. Но придут одни, ляпнешь чего, по шее дадут. Потом другие, ты им первое, они тебе опять по шее. Так и живем.

— По шее, значит? — Я вздохнул, нахмурился.

— Не, ты не подумай, твои люди как пришли, все по делу. Даже не обидели никого. Так, ну пошумели. Страху навели, а не тронули, нет. И не забрали ничего. Порядок у них. Десятник этот… Добрый парень, Пахом.

— А чего же он вас из дому выгнал? — Я нахмурился.

— Так надо было, вот и выгнал. Не на мороз же. Не в ливень. Под крышу. — Старик вздохнул. — Хорошо дома на истопку не раскатал. А то были у нас тут побегушники…

— Кто? — Я не понял.

— Да из-под Смоленску. — Он покачал головой. — Ты, воевода, уж доложи государю нашему, что совсем под Смоленском плохо. Люд там страдает, мочи нет. Грабят, бьют, жгут. Все окрест на десять дней вымели эти… Проклятые… Теперь уже и дальше ходят, чертовы ляхи да черкасы их, подляшки. Мочи нет. Избы разбирают на топку, баб к себе в лагерь. Срам — то какой. Мужиков на сук или на кол, кому как повезет. Или саблей и в овраг. И с каждым днем все злее и злее там. Голодно в лагере, видно.

— Мы как раз туда. — Проговорил я, смотря на него. А на душе как-то погано стало. Бояре друг друга грызут, бьют, а здесь такое творится. Близ Москвы само́й, считай, люди до края доведены. А у Смоленска уже и за край все перешло. Смута, чтобы ее черти метлой поганой мели.

— А вы… Ты только не серчай, воевода. — Он сжался совсем. — Вы бить их или… Или это… С письмами, как раньше.

— Бить, старик. Надо бить.

— Спасибо, воевода. — Он носом шмыгнул. — Может и правда, дождались. Говорят. — Он голос понизил. — Царь новый же у нас. Игорем зовут. Имя-то сильное, древнее. Говорят, он с юга огромное войско привел. Хотя… — Старик перекрестился. — Бабы плетут, что там и упырей, и татар, и умрунов, и самих чертей целые полки. Но то бабы. А я-то знаю. — Хитро на меня посмотрел. — Знаю, что собрал царь все что есть и ляхов бить идет. Заступится за нас всех и будет мир и счастье будет.

Ох отец… Не будь меня и не делай я всех этих дел, как же тяжело вам всем пришлось бы. Еще два года Смуты. Казаки, поляки. Одни да другие били и рвали Русь. Безвластие полное началось, когда Шуйского скинули. Никто ничем не правил. Ополчение первое подмяло всю Московскую округу, кормилось с нее. А как иначе-то? Второе да, оно смогло выгнать иноземцев. Но до него — то сколько ждать? Два года. Два тяжелейших года. А дальше? Ляхи-то просто так не ушли. Воевали еще и шведы. Да и татары грызли юг.

Тяжело предкам пришлось. Но, надеюсь, усилиями моими история иначе пойдет. И люди эти, да и все прочие, другие, скоро вздохнут спокойно.

А всю погань бандитскую из-под Смоленска каленым железом выжжем. Всех воров, убийц и лиходеев по деревьям повесим. Чтобы не повадно было лезть на землю Русскую.

— Я… Я, воевода, пойду может?

— Ты, старик, скажи, может тебе с нас помощь какая нужна?

— Да что ты, воевода. Сейчас вам помощь наша нужна. Мы же все. — Он опять носом хлюпнул. — Мы все, чтобы только ляхов этих, да разбойников с земли выгнать. Мы же царю люди верные. Был бы он только… Царь. Как Иван. О. Там порядок был.

Здесь подлетел ко мне сотник, который Якова, оставленного в Москве, замещал. Выпалил.

— Господарь, Игорь Васильевич, комната тебе готова. Люди размещены, можно ночевать. Коня…

Я кивнул ему, а сам смотрел на старика. Тот побледнел словно мел. Медленно, медленно на колени опускаться начал.

— Старик. — Улыбнулся. Схватил его за плечо. — Не надо. И своим никому не говори. Воевода я. Пусть им буду.

— Господарь. — Прошептал, простонал он, смотря на мою руку. — Го… Господарь.

Мой служилый не очень понял, что происходит. Но решил за лучшее ретироваться, отступил и убрался. Пантелей замер у входа. Абдулла залез тем временем на крышу, осматривал окрестности, а Богдан маячил неприметно рядом со мной, делая вид, что осматривает двор. Караулил.

— Старик. Спасибо, что рассказал все. Если жалоб на людей моих нет.

— Господь. — Он перекрестился трясущимися руками. — Господь с тобой го…

— Воевода.

— Воевода. Да, да, конечно… Господь с тобой. Какие жалобы. Святые люди. Не побили никого, не ограбили.

— Ну тогда иди. Доброй ночи.

— Д… Доброй. — Он поклонился и засеменил, покачиваясь из стороны в сторону, к своему домику.

Посмотрел я ему вслед. Глянул на то, как люди мои готовятся уже в темноте ко сну.

— Богдан, пошли. Готово нам место?

— Да, господарь. — Он подошел, помялся.

— Чего?

— Чего ты у старика-то спрашивал? Он же это… Мужик простой. Не понимает ничего.

— Казак. Он все понимает. Он живет здесь испокон веку своего. — Я ухмыльнулся. — Живет, а тут Смута в дом постучалась. Ты сказку про Лихо знаешь?

— Слыхал.

— Вот для них Смута, словно Лихо одноглазое стала. Все делают и пашут, и сеют, и за скотиной. А все промеж пальцев утекает. И сила, и годы. И защиты нет никакой. — Я головой мотнул. — Вот он, самый страх Смуты. Когда защитить простой народ некому. От разбойников, от ляхов, от самих себя.

— Это как? От самих себя?

— А вот так. Скажем, есть один крепкий парень, он ватагу собрал и несколько деревень в страхе держит. Кто ему что скажет?

— Это да… Если ваших дворян нет, то никто. — Почесал затылок казак.

— То-то. А так же не должно быть. Нельзя, чтобы беспорядок был.

— Это верно. Это ты, господарь, мудро мыслишь.

— Ладно. Идем.

Мы двинулись быстрым шагом к постоялому двору.

Конструкция была до боли простая. Сени небольшие, больше для порядка, пожалуй, сделанные и, чтобы тепло зимой не уходило, когда дверь туда-сюда открываешь. Дальше зал. По стенам лавки и у них столы. А по центру огромный очаг. Недаром мне вся эта конструкция дружинный дом напомнила. Там же примерно так и было. А сейчас все столы и стулья занимали бойцы из сотни Якова.

Шел мимо них, кланялись мне, двигались. Набилось их здесь человек восемьдесят, наверное. Плотно размещались, но все лучше, чем под открытым небом спать.

Ну а дальше еще одна печь. Уже у стены. Здесь видимо готовили пищу, когда двор этот еще работал. Правда ни бочек, ни ящиков, ни каких-то стеллажей с посудой здесь не осталось. В темноте даже непонятно было, что где стояло.

В стене, куда упиралась печь, была дверь. И там за ней комната. Довольно просторная, больше напоминающая избу. Тоже от входа, получается справа, красный угол. Там места под лампадки были видны даже во мраке. И пахло немного гарью. Видимо старик с семьей здесь и ютились.

Лавки, стол, сундуков никаких нет. Все крестьяне повытаскивали, к гадалке не ходи. Раз хозяина нет, его имущество никому не нужно, выходит общее.

Здесь и разместились на ночлег мы вчетвером.

Я перед сном сходил, проверил посты, в саму деревню не пошел. Чего мне там делать. Спят уже все, кроме старика старосты. Он наверное сейчас, несмотря на мое увещевание, говорит семье, что с самим церем говорил и что царь-то его просил не кланяться. Добрался до ручья, посмотрел как бойцы коней в порядок приводят. Кто где стоит приметил. Возвращаясь обратно, умылся у колодца, разделся, кое-как обтерся, в порядок себя привел.

Баня здесь была, я ее нашел обходя окрестности. Только топить как-то некогда было, да и не с руки. Ваньки нет, а самому время тратить. Так вот как вышло, так и обмылся, облился.

Ну и спать отправился. Завалился.

Первым дежурил Пантелей. Они втроем всегда охраняли мой покой. Обычной страже может и доверяли, но страховали. Кто-то из троих всегда начеку оставался.

Лег, в сон провалился.

Вырвали меня из него громкие выстрелы аркебуз. Что, черт возьми, творится? Неужели лях так быстро подошел!