Патриот. Смута. Том 12

Глава 8

Я вскочил с лавки, на которой спал.

— Шайтан… — Шипел Абдулла. Он высунулся в основной зал, там люди тоже спешно, без паники поднимались, хватали оружие.

Богдан и Пантелей начали быстро облачаться. Я тоже приступил к надеванию доспеха. Если пришли ляхи, нужно будет биться с ними в полной выкладке. В темноте лучше повысить свою выживаемость наличием брони.

Так, время?

Судя по тому, что в небольшие оконца под потолком не светит солнце, еще ночь. А по состоянию и ощущениям, проспал я часа три, четыре. То, что караулит Абдулла, это подтверждает. А еще чудно, что выстрелы стихли, нет криков и какого-то еще шума.

— Что там, шайтан? — Выкрикнул Абдулла. — Что происходит?

Ответа не было.

Люди снаряжались. Они понимали, что первый удар на себя примет дозор, прикроет их, чтобы дать время снаряжаться. Раз спящими их не бьют, не жгут, и не гудят рога, значит… Значит не все плохо. Может, какой-то случай. Но выстрелов-то было несколько. Правда, ни массового звона стали ни повторных хлопков не слышно. Нас же здесь полтысячи, не может же быть, чтобы никто не сопротивлялся.

Время текло, мы тратили его с умом, и я уже почти собрался. Уверен, мои телохранители тоже были наготове.

Внезапно от сеней раздался крик:

— Тати! Разбойников поймали!

Выдохнул, но совсем расслабляться рано.

— За мной. — Вышел и повел за собой поднятых и собранных бойцов. Часть из них уже прошла сквозь сени, и на дворе было достаточно людно. Костры справа в лесочке разгорались с новой силой. Там бойцы гораздо быстрее сориентировались, что да как. Все же отдыхающим под открытым небом подняться и осмотреться было быстрее.

Вестовой держал коня под уздцы.

— Разбойников говорю же… Отряд на нас вылетел, ну мы их и… — Лицо его источало удовольствие. Победа радовала.

— Кто такие, сколько? — Я вышел вперед.

— Господарь. Он при виде меня поклонился. — Да там отряд, человек… Думаю, человек тридцать. Кто пока не ясно, допрашивают. На наш дозор вышли. Но там наших много спало. На том краю деревни, ну мы их и подняли. Тихо и как… — Он улыбнулся, довольный.

А я признал его, это был Афанасий Крюков. Тот парень, что башню в кремле охранял и не пускал нас. Я ему не выдал сотню, но зато десяток в управление, как и было. Ну и к себе приблизил. Человек надежный, как оказалось, оправдал возложенное на него доверие.

— Афанасий, благодарю за службу. — Проговорил я. — Пленных много?

— Пятеро точно. Господарь. — Он вытянулся еще сильнее, когда понял, что я его узнал. — Может, больше. Там кто-то отступать из них начал. Ну как… — Он ухмыльнулся зло. — Уползать и удирать. — Ну и за ними отряд пошел. А я сюда, предупредить. Что хорошо все.

Я прикинул, подождет ли допрос до утра или нет. Спросил

— Афанасий, а точно это тати? Не передовой польский разъезд?

Вообще, за полночь какие-то черти полезли на поселок. Чего им не спалось-то. Заплутали, что ли, или чего? Странная ситуация какая-то.

— Ну… — Он задумался. — На черкас похожи. Только больно какие-то оборванцы они. Если у Жолкевского все такие. Господарь. — Улыбка вновь расплылась на его лице. — Если все такие, то мы их враз.

— Нет, Афанасий. — Я вздохнул. — У Жолкевского латная конница. Видимо налетели на деревню действительно тати. Может от Смоленска, что разбойничать пошли да заплутали. Больно далеко.

— Их скоро сюда приведут, господарь.

— Ладно, подождем.

Минут пять ушло на то, чтобы лагерь вновь успокоился и затих. Я с телохранителями и еще парой человек во дворе сел у одного из разведенных костров. Ждал. Афанасий с лошадью отошел к дороге, ведущей через село, единственной центральной улице по факту. Ждал.

Наконец-то привел за собой семерых пленных, которых сопровождали пятеро наших бойцов.

С виду были они очень потрепанными. Злые впалые глаза, изможденные лица, зубы тронуты цингой, щеки впали. Грязные, оборванные одежды, какие-то бесцветные кафтаны. Ремней нет, снято и отобрано все. Руки связаны, ноги на короткий ход сплетены, чтобы не думали даже удирать. Досталось им прилично. Жизнь не пощадила явно.

— Кто такие? — Уставился я на них через горящий жар.

Приметил, что они по-звериному облизываются, видя котелок, в котором на ночь бойцы мои кашу запарили. Пах он прилично, а для них, видимо, голодных до одури, смотреть на него и вдыхать ароматы стало настоящей пыткой.

— Пан, ми же люди служилые. Ми же от Смоленску бежали. Там — то ляхи, то лютують зело.

Акцент выдавал в говорящем черкаса или запорожского казака. Ну слишком уж сильно речь отличалась. Как ни пытался он ее под более привычную русскому уху менять.

— Ляхи, говоришь. — Смотрел я на него пристально. — А ты значит наш, русский?

— Тако-то мы с сэвэрской стороны будимо, воевода. Так-то да. Тут же оно как. То казакы, то татары, то ляхи. Все на нас. А мы, стало быть, люди служилые с Северска. Заплутали вот и на вас вышли. И… — Он губы облизнул, вновь на котелок покосился. — Непонимание вышло. Побили нас твои люди, воевода.

Эх… Слышал я, как Войский говорит и как Лжедмитрий, который Матвей Веревкин. Они же оба оттуда. И как-то речь не настолько от нашей отличается.

— Ну, детина, расскажи мне. — Невесело улыбнулся ему. — Сколько ты деревень пограбил, пожег, а?

— Я? — Он ошалело попытался отступить, но наткнулся на стоящих сзади с каменными лицами моих бойцов. — Я-то… Да ты шо, воевода. Ми то так не робити…

— Мыкола, вилупок. — Толкнул его в бок чубатый сосед. — Я тэбэ робил шо ты на москаля-то…

— Ну что… Говор выдает вас. Запорожцы вы, казаки или просто, с ляхами заодно? А? Наемнички?

— Да мы ни в жити, ти шо, воевода, гдэ ми, а где ляхи? — Улыбнулся, пытаясь выпрямить ситуацию, Микола.

— И чего вы здесь забыли, а, запорожцы?

На удивление он не отрицал, что имеет отношение к казацкому воинству, а значит, был его частью. А раз так, то стоял он за Жигмонта. Ну, или может не стоял, а просто пришел под его хоругви поживиться на нашей земле.

Нехорошо получается.

— Ми-то воевода… Ми-то, гутарю… Заплутали шибко. Шли от ляха таби поклониться.

Брешет и не краснеет.

— Мы у них награбленного нашли, господарь. — Процедил один из моих служилых людей.

— Господарь? — Микола переглянулся с другими. — Господарь, да ти шо… Ты прости нас несмышленых.

Они на колени стали медленно опускаться.

— Ты шо, Шуйский Василий, что ли, али Диметриус? Как величать тебя, батько, цар.

— Кого грабили, молодцы? — Я поднялся. На все это чинопочитание внимания не обратил. Видно давно бродят по лесам. Ситуацию измененную не знают. Нет больше Шуйского и нет Деметриуса. И вас, грабителей, скоро не будет.

— Да ты шо. Да мы ни в жизни. Мы от ляха ушли, заплутали по лесам. Люди помирали наши с голоду. — Он опять облизнулся, смотря на котелок. — Ну мы и с мёртвых добро… Им то оно ни к чему. Господарь, дай нам поесть чего. Мы не жрали уже… Уже и не помнимо…

И что мне, черт, с ними делать?

Больше всего они похожи на разбойников и лиходеев. К деревне они шли, скорее всего, грабить и убивать. Но доказательств-то нет. Просто повесить, потому что они ляшские казаки? И служат, судя по всему, Жигмонту. Хотя… По факту-то себе они служат и никому иному. Своему карману и разбойной своей натуре.

Убить? Все же пленные. Не дело так поступать, не разобравшись. А времени… Времени нет.

Отпустить — глупо. Хотя… идея некая у меня мгновенно родилась. Злая, но справедливая.

— Дать им поесть, досыта. — Улыбнулся я, смотря на стоящих на коленях пленных семерых казаков. Один другого тощее, больнее и побитие.

Служилые мои переглянулись.

— Несите кашу, пусть едят. Да побольше. Мы не звери. — Проговорил я, прищурился. — Только. Вы мне за еду, раз уж пленили мы вас, службу сослужите.

Служилый вздохнул. Явно ему не хотелось кормить этих татей, но подчинился. Прямой приказ мой никто не посмел бы нарушить среди бойцов.

— Мы все… Все цар сделаем, коли прикажешь. Мы за кашу-то… Мы за сухарь даже. — Начал причитать Микола.

Но словам я его не верил, видно было, что эти упыри мать родную продадут. Они изначально пришли сюда далеко не с добром, а сейчас, помотавшись по лесам бескрайним, совсем в зверей превратились. И слова, что говорили они, не стоили ничего.

— Давно по лесу гуляете? Давно в лагере Жигмонта были?

— Так-то… Так-то мы в лагере — то с месяц… А тут… Заплутали мы.

С месяц. Толку от их историй про ляхов никаких. Там уже поменялось все сто раз. И про пушки новые мне уже Заруцкий рассказал. Про слухи. Бесполезно с этими говорить. Ну и черт с ними.

Значит по — иному использую.

— Поутру пойдете по дороге Смоленской туда, на Запад. — Говорил я, а Микола кивал. — Там на нас идет Жолкевский. Знаете его?

При упоминании ляшского полководца они занервничали. Может еще и дезертиры? С них станется. А скорее всего понимали, что завидев их, паны вряд ли будут так добры, как я.

— Так вот. Жолкевскому скажете, что жду его я с войском, буду его встречать, как договаривались.

Повисла тишина. Черкасы переглядывались, кивали. Но, веры у меня особо в их поступки не было. Поглядим что с ними утром будет. И как ночь они переживут после пира.

Один из моих бойцов притащил котелок. Большой, увесистый. На три четверти заполненный набухшей гречкой. Маслом она была приправлена и пахла… Даже у меня слюнки навернулись, чего уж говорить.

— Господарь. — Смотрел он на меня с удивлением. — Неуж-то этим… Они же…

— Люди они. Пусть едят. — Сказал я холодно. — Только смотрите, чтобы не удрали. Утром пригодятся… — Я повернулся к нему, замершему с удивлением в глазах и тихо проговорил. — Если не помрут от обжорства.

В глазах того стало еще больше удивления.

— Отдай им. Как поедят, связать и до утра. — Повернулся к телохранителям своим, кивнул. — Идем отдыхать. Здесь все и так ясно.

Когда мы почти дошли до сеней, Пантелей прогудел, вздохнув. Не выдержал все же.

— Добр ты, господарь. Ох добр. — Перекрестился и дверь мне открыл.

Уставился на него и холодно ответил:

— Думаю, не так уж и добр, как ты говоришь. Утром поглядим, что с этими лиходеями будет.

Мы тихо прошли через темный основной зал, где посапывали бойцы. Вновь заняли комнату, разоблачились и уже без происшествий досыпали до утра.

Разбудили меня звуки возни и сборов.

Воинство поднималось, готовилось выступать.

Эх, Ваньки нет. Он бы и вещи почистил и в порядок бы привел. Ну ничего, мы и сами с усами, как говорится. Собрался, вместе с телохранителями вышел. Здесь же у входа наткнулся на одного из тех бойцов, которых я оставлял сторожить черкасов.

Выглядел он неуверенно, переминался с ноги на ногу. С охраной у входа о чем-то до этого говорил. Бледный, испуганный.

— Господарь, я это… Я не знаю как… Не казни, господарь… Я все, я…

Лицо мое исказилось в кривой ухмылке. Видимо план мой сработал. Злой, но вполне справедливый. Сами себе они злую службу сослужили.

— Что, удрали? — Прошипел Богдан злобно. За саблю потянулся.

— Да нет, господарь, нет. Ты что! Нет. Мы их так скрутили… Ни ногой, ни рукой. Только… — Он сбился, растерянно глаза на меня поднял. — Только пятеро померли. Один… Один… Думаю, тоже скоро богу душу отдаст. В муках страшных. Ну и последний только… — Он трясся весь, нервничал, ждал наказания.

— Пойдем поглядим. — Я невесело хмыкнул, глянул на Богдана, добавил. — Как я и думал. Уж больно голодны были. Жрали бездумно.

Он непонимающе на меня посмотрел. А я кивнул в ответ. Дал понять, что понимал, такое может произойти.

Быстро добрались мы к стене конюшни, где всех пленных-то и расположили. Пятеро закатив глаза лежали синие, не дышали. Истощенные, с какими-то дикими выражениями боли на бледных лицах. Еще один стонал со спущенными портками. Пахло от него настоящей сточной канавой. Пена ртом шла. А последний смотрел на них, на нас с испугом. Самый молодой, тощий и забитый. Молился, бормотал что-то.

— Ну что, поели? — Спросил я.

— Они… Они… — Он шмыгнул носом. — Они мне крохи оставили. А я… Я просил… Как просил. А потом проклинал и плакал… Плакал и проклинал. Они — то от пуза… А я — то. Я… Голодно… — Из глаз его текли слезы. — Это… Это я их? Их всех? Да? Убил. Проклятиями своими со свету свел.

На удивление говорил он почти без акцента. Видимо не доверяли пареньку настолько, что даже со мной говорить ночью выдвинули не молодого, а того крупного Миколу.

Смотрел я на парня, понимал, его психика надломилась. Беда. К Жолкевскому посылать некого. Хотя.

— Тебя как звать?

— Микиткой кличут, Щуплым.

— Микитка, ты к своим хочешь? — Я даже не особо обманул его. Все же ляхи ему были ближе нас, и он на них обязался работать. Служить им. Воевать против нас. Как иначе-то, свои они ему.

— Я, домой, к своим? К мамке с батькой? Да. Да! — Глаза его расширились.

— Я тебе сухарей дам в дорогу. А ты по ней иди прямо, не сворачивай. Как встретишь там своих, ты им все расскажи.

— Свои… Мамка… Папка.

— Да, свои.

Я повернулся к охране, приказал, чтобы его вывели на дорогу и направили в сторону на запад. Глядишь и попадет он к Жолкевскому. А мне-то оно и на руку будет.

С черкасами разобрались. Дальше своих людей поднимать надо и строить.

Пол часа ушло на подготовку. Спешный завтрак. Бойцы облачались, седлали коней, тушили костры. Посошная рать уже переправлялась через реку и нестройными отрядами, окружив свои подводы, двигалась вперед по дороге. Шли к месту боя и там их ждало много работы. Пройти им было нужно километров восемь или десять. А дальше, судя по карте, из Можайска начиналось поле, где можно было встретить латную конницу Жолкевского.

Впереди был тяжелый день. Нужно торопиться, изучить местность вживую. Увидеть своими глазами.

Построившись походной колонной, моя полутысяча выдвинулась к месту грядущей битвы. Отряды с подводами, что уже шли по дороге, расступались, пропускали нас вперед. И мы вырвались, стали их авангардом. Впереди были только дальние дозоры воинства.

Лошадей подгоняли, но не слишком. Все же мы должны прибыть раньше инженерных частей, но не слишком. Смысла в очень большой спешке не было. За час — полтора на поле можно сориентироваться, что и где строить и в каком месте встречать основной удар польского воинства.

Ехали молча, я размышлял о том, удалось ли посланным с письмами казакам уже добраться до лагеря Жолкевского. И где этот самый лагерь. Вышли ли ляхи к истоку Москвы-реки или еще где-то там, западнее на Смоленской дороге.

Леса окрест становились чуть менее густыми. Это было видно, но только потому, что вчера мы двигались словно по вырубленной в непроходимой чаще просеке. А здесь все выглядело как-то менее дико и люто. Кое где попадались перелески, овражки, балки. Изредка приходилось перебираться через речушки и ручейки, несущие свои воды в Колочь, что торопилась против нашего движения по левую руку от дороги.

Наконец-то, спустя пару часов после выдвижения, мы выбрались на простор.

Не сказать, что лес прямо расступился и началось поле, вовсе нет. Но здесь перед нами открылась достаточно ровная местность.

Мы пересекли какую-то речушку. Горнешная, чудное название всплыло у меня в голове. На карте она так обозначалась и пересекала Смоленский тракт. Не глубокая совершенно река. Но интересная тем, что как обычно это бывает, по обе ее стороны росли деревья, что осложняло обзор.

Дальше, вдоль дороги, чуть справа от нее, я увидел белокаменные строения. Церковь, монастырь? На карте он вроде бы тоже обозначался, но как-то затерто.

Махнул рукой своим, чтобы двигались дальше вперед основными силами, а парой сотен разъехаться налево и направо, сделать некий полукруг по полю и доложить о рельефе местности.

Храм располагался на небольшом возвышении. Туда-то мы и двинулись.

Слева, когда мчались по дороге, приметил я деревеньку. Километра полтора два до нее было от дороги. Небольшая совсем. Безлюдной выглядит. Еще чуть дальше, уже за монастырскими постройками, виднелись какие-то домишки. Тоже километра полтора два. С учетом кривизны рельефа на самой грани видимости, получается.

Добрались до монастыря. Холм совсем невысокий был, пологий, метров сто и у подворья будем. Только… Выжжено все было. Стен каменных здесь не было. Два массивных здания храма, со следами пожаров, поднимались к небу. Кресты повалены, купола пробиты, опалены. Следы разорения, пожара и смертей.

Начали подниматься. Не спеша, осматриваясь по сторонам.

— Лихо здесь ляшское прошло. — Проворчал Богдан сквозь зубы. — Не пощадили святое место. Упыри сущие.

— Шайтан… — Процедил Абдулла. — Смертью здесь пахнет, господарь. Злом великим.

Несколько холмиков на дороге к бывшему подворью монастырскому говорили о том, что кого-то здесь хоронили. Но, только ветер гулял здесь сейчас.

Или…

На пороге храма показался человек в монашеских одеждах. В руках он держал огромный, связанный из простых веток, чуть обструганный крест, смотрел на нас с интересом и без страха.

— Пантелей. Знамя. — Проговорил я холодно. Место это не внушало мне оптимизма. Злобой людской стены пропитаны были. Смертью и желанием отомстить. Слишком много скорби повидал монастырь. Всех его монахов, судя по всему, предали огню и мечу.

Богатырь привычным жестом развернул его.

Встречающий нас перекрестился и на колени упал. Донеслось до меня одно лишь слово.

— Дождались…