Неправильный попаданец

Глава 2

Диалог, собственно, так и не состоялся. Поначалу чёртов маг никак не мог разобрать моих слов. Моя отёкшая тушка, перевёрнутая вверх тормашками, категорически отказывалась говорить внятно. Да и складки живота, лежавшие на горле, этому не особо способствовали.

Когда маг понял, что диалога в таком положении не получится, он вернул меня на грешную землю — крайне вульгарным методом, банально отменив заклинание. Полёт оказался коротким и болезненным.

Я поднимался медленно и гордо — ну, так мне казалось. Маг же лишь морщился.

Главное правило решалы — никогда не подавай вида, что что-то пошло не по плану. Я обтёр руку о траву и, прикрыв срам собственным пузом, осмотрел мага.

— Нехорошо, уважаемый, — начал я максимально учтиво, но с лёгким нажимом. — Приходите ко мне в дом, пачкаете стены какашными узорами, переворачиваете хозяина, бьёте, в конце концов. Это прямо ни в какие ворота…

— Экий грамотей стал! Ты слов-то таких откуда набрался?

В моей памяти тут же начали всплывать воспоминания. А ведь я действительно почти не говорил — точнее, моё тельце. Собственно, с такими отклонениями вообще удивительно, как я существовал раньше.

Меня резко скрутил спазм боли в голове — я упал на колени, обхватив голову руками. Воспоминания сплошным потоком заполняли мою память: вспышки картинок, в основном издевательств и упрёков — как от сверстников, так и от взрослых.

Воспоминания приходили задом наперёд — от последних к более старым. Вот спившийся отец замерзает в сугробе. Чуть раньше я ещё разговаривал с людьми, а после его смерти окончательно замкнулся. Воспоминания полетели дальше, откручивая месяц за месяцем.

Вот отец ещё похож на человека. Мать… Мать ещё жива. Я очень её люблю, и мы с ней общаемся. Посевы погибли, а скотина померла от какой-то болячки. Мать заболела — вылечить её не смогли. Она умирает.

Я начинаю выть! Боль в голове уже невыносима, а воспоминания заливаются в меня потоком. Ещё более старый отрывок: мать жива, отец полон сил и решимости. Дом ещё целый и красивый, вокруг — чистота и порядок. Большое стадо коров и огромные поля. Отец светится и лучится счастьем, мать смотрит на меня с надеждой и гордостью.

Мне семь лет, и у меня появились задатки магии — крайне редкое событие для безродных крестьян. Чтобы проверить мой потенциал, вызывают целого мага из Тульской академии волшебства. Он осматривает меня и хмурится.

Я чувствую, что у меня всё получится, что я избранный. Ведь в нашем селе никогда не появлялись маги — а значит, я буду первым. Я совершенно нормального вида: лицо, тело, а главное — мой голос и слова. Я нормальный ребёнок.

Маг хмурится всё сильнее и сильнее, водит руками по моей голове и что-то бубнит. Я ничего не понимаю, но ощущения в теле странные. Маг лезет в мою душу, ковыряется там и причиняет мне дискомфорт. В груди сжимается комок боли — не сейчас, а тогда, в детстве. Я начинаю кричать.

— Ядовитая магия в нём! — кричит маг. — Прокажённая, запретная, тёмная. Не быть ему магом!

В голове и груди что-то хрустит — и я, маленький, отключаюсь. Поток картинок заканчивается, а я лежу на земле. Всё тело едва подрагивает. Мочевой пузырь даёт слабину, несмотря на то, что недавно был опустошён.

Маг, который минуту назад хотел меня распять и покарать, сплёвывает на землю. Затем разворачивается и, матерясь на исконном русском, уходит в закат. Он сыплет проклятья и карами египетскими, но мне сейчас не до него.

Вот в собственной моче я провалялся, наверное, с полчаса. Сил подняться не было, хотя я и пытался. Всё тело дрожало и ныло, а сильнее всего жгло в груди и голове. В последнюю будто раскалённый гвоздь вкручивали отвёрткой.

Наконец я смог сесть, привалившись к стене дома, и сквозь боль начал рассуждать.

Получается, магией моё тельце было наделено. Но маг-академик из Тулы меня забраковал. И этого мало — он, похоже, что-то сломал во мне. Точнее, не во мне, а в моём предшественнике. Что потом? Судя по всему, именно из-за этого я стал таким «красавцем».

Вследствие чего умерла мама, а отец не выдержал и спился. А я окончательно деградировал и, судя по всему, откинулся в момент, когда меня шпыняли эти малолетки. Сердечко, видимо, не выдержало. Не зря я им рожи-то поначищал.

Каков, получается, итог? Магия во мне есть. Тело, возможно, можно вернуть в норму — понять бы ещё как. Учителя бы!

«Точняк! Маг этот злобный…»

Я уже собирался побежать за ним, но понял, что это не так просто, как раньше. Тело не слушается, сил нет. Да и сам маг вряд ли возьмётся меня учить — особенно в таком виде и состоянии.

На трясущихся ногах, опираясь о «какашную» стенку, я поднялся и выровнялся. Критически осмотрел себя и всё вокруг. Весь двор зарос бурьяном и какими-то кустиками. Лишь одна тропинка — от дома до калитки.

В памяти возник образ колодца: он точно есть — точнее, должен быть — как раз справа от меня. Но там сейчас трава выше пояса и кустистые деревья. Следующий флешбэк: за домом — сарай, и в нём есть кучка инструментов.

Добраться туда оказалось ещё той задачкой. И я уже даже не о немощности своего тела. Тропинка из воспоминаний стёрлась из реальности путём заростания этой самой тропинки кустами. Причём данные кусты я хорошо знал — малина.

Судя по всему, был конец лета. Во-первых, ещё относительно тепло для севера. Во-вторых, малина уже отошла, а вот колючки остались. Как мы помним, моя попа без штанов, а кустики колюченькие. В общем, удовольствие ниже среднего. Но вот в зарослях я разглядел исконную дверцу.

Открыть её оказалось непросто. Кусты росли вплотную к двери, которая открывалась когда-то наружу. Пришлось дёргать малиновые кусты голыми руками — ногами был не вариант. Когда я бежал в клозет, то напрочь не думал об обуви. Но вот дверь была открыта, а вокруг неё образовался свободный от зелени пятачок.

Здесь всё было так же, как при отце. Я сразу взгрустнул — стоило подумать о нём. «Дьявол, что за дичь? Какой, к лешему, отец? Я детдомовский».

Чувства паренька капитально интегрировались в мои. Такими темпами я вообще могу напрочь забыть, кто я есть на самом деле. Сбросив наваждение, я принялся изучать инструменты. Буквально через пару секунд стал счастливым обладателем самодельного мачете. Воспоминания Петрушки подсказывали: оно крайне острое.

Острое-то оно острое, да вот силушки у меня далеки от богатырских. Решив не мелочиться, я собрался очистить весь двор, но уже спустя минуту передумал. Теперь моя цель — тропинка к колодцу. Точнее, создание нормальной тропинки к колодцу. Сказано — сделано.

На удивление, нагрузки пошли на пользу. Каждое следующее движение давалось легче и легче — ровно до момента, когда я разогнулся. Ведь весь путь я проделал на коленях и рубил кусты под корень. Встать, опираясь на колодец, оказалось чуть сложнее, чем после посещения воспоминаний.

Колодец был сложен из брёвен, и работа выполнена добротно: мощный вороток и рукоять буквой Z. Но имелась проблема: цепь есть, а вот ведра — нет. У меня задёргался глаз в приступе злости и негодования. Пришлось напрягать память Петрушки, но найти в ней ведро оказалось крайне сложно.

Судя по всему, ведро он последний раз видел уже после смерти отца. А все воспоминания после этого были как в тумане. Пришлось пробираться на ощупь. Первое же место принесло результат: сарай с инструментами. Тут было всё — и в том числе вёдра.

Ведро на карабин, карабин на цепь — и давай крутить вороток. Первое же ведро я, не раздумывая, хотел вылить себе на голову. Точнее, так планировал, но поднять ведро выше пупка не удалось.

— Да что же ты будешь делать⁈

Пришлось опять тащиться в сарай и искать ведрышко поменьше — даже не ведрышко, а кружку. Вот теперь процесс пошёл. Обливаться желания уже не было, так что я просто обмылся при помощи небольшой посудины.

Холод сделал своё дело: зрение явно улучшилось, да и в целом самочувствие стало лучше. И тут до меня дошло — я хочу есть. Нет, не есть, а жрать! Прям люто и капитально. А заодно пришло осознание: ел я последний раз позавчера — из помойки, сражаясь за еду со свиньями. Воспоминания об этом событии вызвали во мне рвотные позывы. Благо, кишечник был девственно чист, так что результата не последовало.

Я осмотрел деревья в саду-дворе. К сожалению, яблоки ещё не поспели, как и груши, а абрикосы отошли. Желудок призывно зарычал. Пришлось экстренно пробивать тропинку к яблоне: пускай зелёное — но хоть так.

Вот только осознание бестолковости действия пришло поздно. Залезть туда я не смогу, палку докинуть — тоже вряд ли. Проблемы были ещё и с координацией движений. Почесав рукоятью мачете в затылке, я развернулся и направился в дом.

— Не может там не быть никаких запасов…

Так и оказалось: в погребе, прямо в доме, должна быть какая-то крупа. Память была замылена отчасти, но шансы есть всегда. Проблемы начались с порога — даже руки опустились при виде этого логова бандерлога.

Вся мебель, кроме шкафов, поломана; вещи разбросаны по полу — как и предметы быта. Часть вещей и предметов была явно не отсюда, а принесена со свалок: в частности, ящики, куски бочек, сломанные стулья. Петрушка строил для себя домики и сидел в них сутками.

Сейчас, вспоминая свои-его чувства, я ощущал, как отвращение к нему уходит. Мне было его безумно жалко. В целом за всю жизнь я не жалел никого — не было такой привычки. Но конкретно этот парень был совершенно не виноват в своём состоянии.

Его сломали, как вещь, и выкинули. А он пытался собрать себя в единое целое, таская с помойки запчасти и выстраивая вокруг крепости. Я сжал кулаки. Ненависть была лишь к магу — да ещё к людям, конченым людям, которые издевались надо мной-ним.

Откинув ностальгию и злость, я стал пробираться к кухне. Жрать хотелось до тошноты. Кухня выглядела точно так же, как и весь дом: хлам, домики, полусгнившие тряпки. Раскидав по углам мусор, я расчистил пол в центре и смог найти кольцо-ручку люка.

Открыть удалось раза с пятого, если не с десятого — я уже думал, что не получится. Внизу было темно, так что пришлось чуть подождать, пока моё и так не лучшее зрение пообвыкнется. И — о чудо! — первый же мешок оказался мешком с гречкой. Я схватил жменю и поплелся наверх, на свет.

Крупа вполне нормальная. Хотя я с самого детдома ненавижу каши и крупы, но сейчас… Схватив с пола первую попавшуюся кастрюлю, нырнул вниз и наполнил её на четверть. Выполз наверх — и тут до меня дошло: а на чём готовить? Вроде как средневековье же? Нет? Где печка русская в центре дома?

Я осмотрелся — и тут же выпал в осадок. Электричество, мать его! Лампочки на потолке, выключатели на стенах, даже розетки — самые обыкновенные. Следующий шок — радиаторы под окнами и трубы, ведущие к ним.

— Да ладно? У вас что, и газ тут есть, что ли?

Осмотревшись более детально, я выяснил: газа нет, всё на электричестве, и есть даже плитка на две конфорки. Только вот Петрушка ею пользоваться не умеет — точнее, разучился. Годов после восьми, аккурат спустя год после приезда мага.

Очередное воспоминание начало загонять меня в апатию. Чтобы убедиться в бренности бытия, я вышел на улицу и посмотрел на столб. Так и есть! Свет отключили за неуплату. Будь у меня своё тело, подкинул бы провода за пару минут, но в теле Петрушки даже думать на эту тему бессмысленно.

Уже собирался сесть на ступеньку с кастрюлей в обнимку, как гениальная мысль пробила мозг: костёр! Дрова должны быть с другой стороны дома. Там же и баня. Я тяжело выдохнул, поставил кастрюлю на крыльцо и взял мачете. Сегодня у меня очень активный день.

Новая тропинка далась мне тяжелее — голод крайне плохо сказывался на организме. А когда я увидел пустую поленницу дров, врезал себе ладонью по лицу.

— Идиот! Там в доме хлама на выкид — вагон. Бери и жги.

Я на крейсерской скорости отправился в обратный путь. Не успел я дойти до крыльца метров пять, как из кастрюли выпрыгнул🐹хомяк.

Натуральный — причём здоровенный, откормленный — хомяк, а щёки его были чуть не вдвое больше его самого.

Наглая тварь затолкала себе в пасть безумное количество гречки и пыталась свалить в закат. Но животинка переоценила свои силы и, едва прыгая, бежала — прямо как я сейчас. Особенно не задумываясь, я подкинул мачете в руке, перехватил его за лезвие и метнул в тварь.

Лишь когда кинул, подумал, что зря: теперь ещё придётся выискивать железяку в кустах. Как же я ошибался! Попасть-то я попал — только не остриём, а рукоятью. Правда, туда, куда хотел: в шею, между головой и тельцем.

Гречка из рта ворюги посыпалась во все стороны; сам зверёк, что-то пискнув, приземлился плашмя и замер. В целом грех расстраиваться: вор нейтрализован, гречки ещё целый мешок, а самое главное — огромная тушка хомячка.

В целом это даже и не хомяк, а целый тушканчик. Исполинских размеров — почти капибара. Я подошёл к тельцу, потыкал в него палочкой — а то, не дай бог, палец откусит. Нет — пациент скорее мёртв, чем жив. Я приподнял его за заднюю лапку — больше килограмма однозначно. На лицо сама собой выползла алчная улыбка.

— Как говорится, тушканчик — это не только клочок меха, но ещё, в данном случае, целый килограмм мяса.

Отвратительно хихикая, временами даже похрюкивая, я уложил трупик на место кастрюли, а сам с ёмкостью отправился в погреб за крупой. Уже через пару минут во дворе, прямо перед входом, было сооружено нечто вроде кострища.

В дело пошло всё, что могло гореть: куски кирпичей и камней (для обкладки), железо (в качестве подпорок). Также я стащил из дома газеты, стулья, столы, бочки и ящики. В общем, деревянного хлама оказалось более чем достаточно. Сбегал к колодцу, принёс воды. Долго ковырялся в кухонном хламе в поисках ножа — но в конце концов удача мне улыбнулась.

Все компоненты были готовы: костёр горел, гречка, залитая водой, стояла на огне, нож — в руке, а хомячок ещё не успел остыть. Меня резко охватило отвращение к тому, что я собирался сделать. Я встряхнул головой: «Что за наваждение?»

Но едва я перевернул хомячка кверху пузом и занёс нож, как тут же замер. Эти крошечные глазки-бусины смотрели на меня остекленевшим взглядом. По спине пробежали мурашки. Борьба с самим собой длилась больше минуты — и завершилась победой слюнтяя-Петрушки.

Я попытался зарычать, но вышел какой-то совсем отвратительный звук. Нож полетел в стену — и, о чудо, воткнулся остриём. В сердцах я пнул кусок стула, схватился за ушибленную ногу и повалился на ступеньки.

Вода в кастрюльке закипела слишком резко и быстро, вследствие чего всё содержимое резво побежало в огонь. Я резко встал, но голова закружилась — я оступился и полетел в костёр. В последний момент мне удалось извернуться, избежав участи встретиться мордой лица с огнём.

Перевалившись на спину, я тяжело задышал.

«Чёртов хомячок, чёртов Петрушка — мямля и слюнтяй».

Решив дальше не искушать судьбу, я от греха подальше зашвырнул грызуна в кусты. Но когда я коснулся тельца, в груди что-то произошло. На душе стало приятно и тепло; тепло расходилось изнутри. Я тщательно всмотрелся в животинку — сам не знаю, что искал.

Что-то внутри меня взяло всё моё тело под контроль. Правая рука легла на коричнево-белое тельце. Тепло, скопившееся в груди, побежало в правое плечо, опустилось к локтю, перешло в пальцы. Я почувствовал, как из меня что-то выходит: прямо с кончиков пальцев исходил едва уловимый зеленоватый свет.

Ничего не происходило, а в груди опять начало разливаться тепло. Когда температура дошла до едва терпимой, скопившаяся энергия вновь проделала путь по моему телу. К моменту, когда процедура завершила третий круг, я едва стоял, а в глазах плясали красные кляксы.

Что-то толкнуло меня в ладонь — и сознание помахало ручкой. Очнулся я уже на закате, изрядно замёрзнув. Но больше меня поразило не то, что я отключился, и не то, что замёрз. Даже не тот факт, что хомячок размером с полкурицы был жив и крайне активен. Меня обескуражил его вид.

Шерстка стала чуть зеленоватой. Когти — длиннее, как и зубы. На голове красовались два маленьких красненьких цветочка. Из-за спины виднелись веточки и листики, которые, видимо, росли прямо из существа. Но больше всего пугали глаза зверька — в них плескалась сама Тьма. Меня передёрнуло.

Зверёк заметил, что я очнулся, пристально посмотрел мне в глаза и упёр лапки в жирные боки. Чуть постояв так, он указал на меня кривым когтистым пальцем и во всю свою хомячью глотку запищал, крайне забавно подпрыгивая на месте. Праведный гнев в чистом виде.

— Пи! Пип-пи-пи! Пи-пи-пип-пип-пи!

Вдруг я осознал: я понимаю, что он говорит. Не дословно, и переводчиком мне не стать. Но зверёк крайне огорчён тем, что я «убил» его, а теперь он не может уйти. Он требует отпустить его, иначе превратит мою жизнь в ад — так же, как я превратил в ад его жизнь.

Я сел — причём довольно легко, — почесал затылок, критически осмотрел бунтовщика и, злобно улыбнувшись, обратился к хомяку:

— А ты уверен, что твоя жизнь теперь — сущий ад?

Хомячок резко замолчал, а глаза его стали увеличиваться в размерах. Мне даже стало страшно — как бы не лопнули! Но в какой-то момент хомячок вернулся к прежнему виду и произнёс лишь обречённо:

— Пип?

— Если я правильно всё понял, мой пушистый друг, мы устроим полный «пип» всем, кто нас обидит…