Нано Попаданец в магические миры. Начало

Глава 31

— Пф… А кто нас, посмеет остановить? Ты, старик, или твои чары? — Губы Брока, грубого и самоуверенного воина, растянулись в хищной, высокомерной ухмылке. Его глаза сузились до тонких, опасных щёлочек, в которых плясали отблески внутреннего огня и нетерпения, пожиравшего его.

Хранитель, казавшийся одновременно могучим и измождённым, лишь устало развёл руки:

— Не в этот раз.

Разрядил обстановку Иго, он словно росчерк тени, бесшумно проскользнул мимо Брока. Сделав глубокий, почти театральный поклон, он обратился к Хранителю бархатным, учтивым голосом:

— Мудрый Хранитель, прости нас за дерзость. Смиренно просим у Вас разрешения войти в Святая Святых. Наши помыслы кристально чисты, в наших душах нет ни тени сомнения, только искреннее желание служить и оберегать Дитя Богини.

Хранитель медленно опустил взгляд на Иго, и в его лице мелькнула тень узнавания, окрашенная горечью:

— Я помню тебя, друг, но всё не так просто: Храм осквернён, и теперь я вынужден стать не проводником, а стражем — стражем против того зла, что свило своё подлое гнездо внутри этих стен.

Лицо Иго исказилось от неподдельного изумления:

— Немыслимо! Как? Ведь там же находится само Дитя Богини! Что может даже помыслить повредить Ему?

— Тьма настойчива и коварна, — глухо произнёс Хранитель, — она всегда находит щели, потаённые пути и ничтожные червоточины. Она умеет ждать.

— Но что, ради всех богов, там творится внутри? Где сейчас Дитя? Мы должны Его найти! Подгорное Племя погибает без него. — Вскричал Иго, делая шаг вперёд.

— Я не знаю, — признался Хранитель. — Всё скрыто плотным, осязаемым пологом Тьмы. Я пытался проникнуть туда разумом, но… там пахнет смертью и прогорклой ржавчиной. А звуки, что доносятся оттуда, граничат с немыслимой ересью для этого места! Мой разум засыпает в калейдоскопе чуждых, сладко тягучих трелей мелодии.

Его напряжённую речь внезапно разорвал многоголосый хор: это были не просто крики, а завывания, визги и утробное рычание. Монстры, отвратительные порождения Живого Озера, сплошным, могучим потоком хлынули по мерцающему, движущемуся коридору прямо к нам. Они формировали собой живую, сокрушительную стену, предназначенную для прорыва.

— Хранитель, — шагнул вперёд Брок, — прости нас, мы привели к тебе врагов. Нам нужна помощь, времени критически мало.

Хранитель бесстрастно посмотрел на него, и в тот же миг его глаза почернели, поглощая свет, а окружающий воздух загустел, наполнившись резким, металлическим запахом озона.

— Его всегда не хватает, — тихо ответил Хранитель. — Я задержу их, на сколько смогу. Не посрамите моего доверия, не подведите меня. Всё, что будет далее, зависит теперь только от вас.

Спустя долю секунды, лепестки входа в Храм, похожие на гигантские лепестки замершего цветка, медленно, раздвинулись, открывая доступ внутрь. Хранитель, едва касаясь пола, словно парил над ним, устремился навстречу ревущей, яростной толпе монстров. Повинуясь его властному жесту, из стен туннеля, которые набирали невероятную скорость вращения, выдвинулись острые, словно заточенные кости, шипы, превращая коридор в мгновенно замкнувшуюся, дьявольскую мясорубку.

Под оглушительный, первобытный рёв — дикий, на грани животного вопля и отвратительные, хлюпающие звуки раздираемой плоти, мы, преодолевая брезгливость и страх, торопливо пересекли незримый порог, устремляясь вглубь новообретённого прохода.

Коридор, ранее идеально круглый, внезапно принял строгую, почти идеальную квадратную форму. Здесь царил неожиданный относительный порядок: ни намёка на вековую пыль, ни въевшихся грязных разводов. Стены, выполненные из материала, похожего на полированный обсидиан или тёмный металл, слабо мерцали холодным, фосфоресцирующим призрачным светом, которого, впрочем, оказалось вполне достаточно, чтобы без напряжения ориентироваться в пространстве и видеть очертания друг друга.

Я инстинктивно, на уровне рефлексов, начал прислушиваться к окружающей тишине. Временами мне казалось, что где-то бесконечно далеко впереди, в самой глубине этого извилистого лабиринта, я слышу звуки неземной, совершенной мелодии, словно гениальный, забытый миром музыкант создавал свою виртуозную симфонию на старинной скрипке. Этот звук был магнитом для души, он обещал покой и забвение. Мне отчаянно хотелось слушать его, не отрываясь ни на секунду, и я, постоянно тревожась потерей её чарующего голоса, неосознанно убыстрял шаг, фанатично ища ближайшую возможность приблизиться к источнику этой акустической благодати. Мои спутники, в точности повторяли каждое моё движение, мы слились в единый, неделимый по своей цели отряд.

Внезапно, пробив ментальную завесу, в моей голове громко и чётко ожил синтезированный голос — аватар моей собственной кибернетической защиты, искусственный интеллект, который бдительно стоял на страже.

Внимание! Критическая угроза! Зафиксирована активная и целенаправленная попытка перехвата и полного подчинения вашего сознания. Немедленно запускаю протокол экстренной нейтрализации — Процедуру «Щит Сознания»!

Как только прозвучало это предупреждение, очаровательные, ранее притягательные звуки мгновенно и болезненно изменили свою тональность. Они утратили свою пленительную привлекательность, трансформировавшись во что-то невыносимое — теперь они больше напоминали скрежещущий, противный скрип дешёвой ножовки, проведенной по сырому металлу, звук, от которого свело зубы и пошла дрожь по телу.

Наш дальнейший путь был неожиданно перегорожен: прямо перед нами выросла массивная, арочная дверь, украшенная странным, но безусловно прекрасным элементом — дверным молотком, выполненной в форме стилизованного, замершего в расцвете цветка. И именно из-за этой двери, прямо сквозь её толщу, продолжали доноситься искажённые, но всё ещё чем-то манящие звуки. Мои спутники, будто под гипнозом, намертво прилипли к этой двери, а их лица, теперь светились блаженной, почти экстатической радостью — выражением лица наркомана, в предвкушении самой желанной дозы.

Я же, испытывая физическое сопротивление собственного тела и разума, которое боролось с ментальным ядом, через силу теребил их, тряс, пытаясь вырвать из оцепенения, но они лишь раздражённо отмахивались от моих рук, полностью поглощённые ожиданием того, что скрывалось за этим барьером.

Брок, движения которого стали дёргано-кукольными, почти с ювелирной осторожностью, словно он боялся не то что сломать, а просто сдвинуть с места какой-то хрупкий, бесценный артефакт, бережно взялся за увесистый молоточек двери. Он сотворил три коротких, но настойчивых удара, и казалось, что сама дверь, до этого момента неподвижная, словно ждала именно этого сигнала.

С резким, пронзительным звуком, она рваным движением отворилась, обдав нас порывом ветра. Нас немедленно окутал обволакивающий, вязкий поток звуков — мелодия, столь же плотная и ощутимая, как самое теплое и тяжелое шерстяное одеяло. Этот звук не просто слышался ушами; он проникал в самую суть, заставляя тело и разум невольно подчиняться его капризным, но властным переливам.

Критическая концентрация. Возможности защиты исчерпаны.

Мой разум, казалось, отделился от физической оболочки, становясь невесомым, и плыл по этим звуковым волнам. Звуки были настолько совершенны, настолько чисты и прекрасны, что иной, более слабой психике, несомненно, захотелось бы просто раствориться в этом блаженном потоке, забыв обо всем земном.

Именно в этот момент, когда сознание было наиболее податливо, прозвучал сухой, механический голос, чуждый этой музыке:

Внимание! Прошу разрешения на перехват двигательных функций.

Я затряс головой. Что это? Мой мозг, словно в вязком студне, очень вяло, с огромным трудом шевелился, пытаясь собрать воедино осколки мыслей, что-то понять.

Голос повторился, настойчивее, без тени эмоций:

Внимание! Прошу разрешения на перехват двигательных функций. Я вынужден пойти на это… Прошу прощения…

В следующую секунду по телу прокатилась острая, пронзительная волна боли. Каждый нерв в теле завибрировал, словно струны расстроенной виолончели. Однако этот шок имел и иной эффект: голова на краткий, драгоценный миг прояснилась. Сквозь пелену и боль, третий раз прозвучал строгий вопрос:

Внимание! Прошу разрешения на перехват двигательных функций.

Разум вновь начал истончаться, погружаясь обратно в гипнотический плен мелодии, но я успел собрать последние крохи воли и прохрипеть едва слышно, почти мысленно:

— Да.

В ответ система отреагировала мгновенно:

Принято. Активирован протокол «мимикрия».

Брок и Лин с решимостью, граничащей с самоуверенностью, стремительно шагнули вперед, практически прорвавшись сквозь массивный, инкрустированный драгоценными камнями дверной проем, Иго же не отставал от них. И я, а точнее, та оболочка, которую я сейчас занимал, — мое тело, уже полностью перешедшее под полный контроль Искусственного Разума, поселившегося внутри, — неумолимо последовал за ними, переступая невидимый, но ощутимый порог.

Внезапно нахлынувшее физическое недомогание заставило меня моргнуть: глаза неистово слезились, отчего окружающий мир представал то в мучительном тумане, то вдруг обретал ошеломляющую, почти лазерную четкость. Но то, что предстало моему взору в следующий миг, превзошло все мыслимые пределы воображения.

Мы оказались в колоссальном зале, который выглядел как сюрреалистическое, гигантское сферическое пространство. Его размеры были сопоставимы с небольшим стадионом, а внутренняя отделка сияла так ослепительно, словно мы вошли внутрь исполинской, только что развернутой обертки от экзотической конфеты.

Атмосфера зала была на грани гротеска и безумия. Стены, казалось, состояли из сплошного, кричащего золота — нет, они были не просто покрыты им, они были отлиты из чистого, кованого золота высочайшей пробы. Их поверхность была испещрена невообразимо сложными, причудливыми вензелями и спиралями, работой скульпторов, чье мастерство граничило с одержимостью. Свод зала поддерживали циклопические хрустальные колонны, пропускавшие и преломлявшие свет тысячами радужных лучей. По всему периметру, бросая вызов логике и геометрии, хаотично были расставлены изваяния, отлитые, кажется, из того же золота, что и стены, — мраморные скульптуры в натуральную величину, изображающие то ли богов, то ли вымерших монархов. Прямо посреди этого великолепия возвышались ветвистые деревья, полностью выполненные из золотых прутьев, чьи отточенные ветви, казалось, обладали собственной волей, медленно колыхаясь и угрожающе тянусь к незваным гостям. В воздухе, между золотыми стволами, вихрем носились крошечные, мерцающие создания — то ли юркие, золотистые насекомые, то ли миниатюрные райские птицы.

С высоты потолка, словно из бездонного источника, неторопливо и величественно струились каскады водопадов. Однако вода, достигнув определенной отметки, не смела коснуться пола: она разбивалась о невидимую границу, превращаясь в облака мельчайших, сверкающих золотистой пылью брызг, которые медленно таяли в воздухе.

Среди этого китча и роскоши сновали и общались сотни, если не тысячи людей. Они были одеты в одеяния, столь яркие и избыточные, что казалось, будто они сами вытканы из расплавленного солнца — пышные, ослепительно-золотые одеяния. Их было так много, что, когда они двигались, казалось, будто сам пол, устланный полированным камнем, пульсирует и дышит под тяжестью этой праздной толпы.

В самом сердце зала доминировала монументальная объемная конструкция, напоминающая гигантскую, причудливую химическую колбу. У нее была массивная, раздутая нижняя часть — «пузо», — а оттуда тонкое, словно горлышко, уходило прямо в подпирающий свод. Из боков этого «пуза» змеились, извивались и расходились прозрачные, словно артерии, рукава-трубы, которые то уходили глубоко в пол, то терялись в стенах.

В самом центре этой конструкции, замерший в невесомости, неподвижно вращаясь, висел кубический объект. Он излучал такой яркий, обжигающий, ирреально белый свет, что смотреть на него без боли было фактически невозможно. Каждая из его граней, разделенная на идеальные, светящиеся сектора, была испещрена тонкими, беспорядочными вспышками-молниями. Эти световые змейки постоянно бегали по поверхности, вычерчивая символы, которые не принадлежали ни одной известной мне письменности. Одно только измерение грани этого куба позволяло предположить, что на нем с легкостью могли бы уместиться два человека, стоящие в ряд. Это был фокус силы, сердце всего этого безумного великолепия.

С раскрытыми от изумления и трепета ртами, застывшими в немом восторге, мы сделали первый шаг вперёд. Это движение вызвало мгновенный, но упорядоченный отклик: многотысячная праздная толпа всколыхнулась, словно волной, но тут же, повинуясь незримому импульсу, начала расступаться, создавая для нас широкий, прямой проход. Эта невольно образовавшаяся аллея, ведущая прямо к сияющему Кубу, манила нас, и мы, под взглядами сотен глаз, двинулись по ней.

Люди вокруг, чьи лица выражали смесь восхищения и настороженного любопытства, принялись нас изучать. Они переговаривались тихим, мелодичным щебетом, присущим только их певучему языку, а некоторые, не сдержав порыва, протягивали руки и осторожно касались нашей одежды и кожи, словно пытаясь убедиться в подлинности нашего существования в этом неземном месте. Частота этих ласковых прикосновений вызывала на коже лёгкое, почти электрическое покалывание и щекотку, смешанную с ощущением чужеродности происходящего мира.

Когда до сияющего Куба оставалось всего несколько десятков шагов, толпа наконец окончательно разошлась в стороны, словно занавес перед сценой, полностью освобождая пространство. И тогда из самого центра этого свободного круга выступила Она.

Это была Дева, чьи очертания казались выточенными из самого света: фигура и лик были исполнены ангельской грации, а волосы, цвета чистого золота, жили своей собственной, струящейся жизнью. Казалось, она сама была неотъемлемой частью этого места, вся пронизанная и освещенная насквозь внутренним сиянием Куба. За её спиной, в такт невидимому ритму этого мира, трепетали длинные, тонкие, словно у стрекозы, крылья. Их движение рождало едва слышную, но пронзительную мелодию, которая обволакивала нас, проникая в самые глубины сознания и наполняя окружающее пространство эфирной гармонией.

— Добро пожаловать, странники. — Произнесла Она. Её голос был чистым и звонким, подобным журчанию горного ручейка, несущего талую воду.

Ответом на её слова стал ликующий взрыв эмоций толпы. Собравшиеся подняли руки в приветственном жесте, их глаза горели внутренним огнем, а уста расплылись в широких, искренних улыбках, славящих наше прибытие. Мы буквально купались в этой волне безусловного почитания и чистой, незамутненной радости. Однако, даже в этом ошеломляющем каскаде восторга, острое, как искорка, сомнение мелькнуло в глубине моего сознания, шепча о нереальности всего происходящего. Я заметил, как лицо Иго, моего спутника, на мгновение исказилось — счастливое выражение сменилось секундной растерянностью, он судорожно встряхнул головой, словно пытаясь сбросить пелену наваждения. Но уже через мгновение отрадное блаженство вновь залило его черты, и он, вновь охваченный восхищением, безмятежно улыбнулся.

— Мои дорогие гости, вы, должно быть, изнурены долгим путём, — мягко продолжила Дева, — Позвольте предложить вам отдохнуть.

Её изящная рука, казалось, излучающая мягкое тепло, указала на четыре ложа, изящно расставленных неподалёку. Ложа были устланы роскошными покрывалами из струящегося золотого шёлка, усыпанного распустившимися цветами, готовые принять наши утомлённые тела.

Дева, чья грация казалась сотканной из лунного света и шёлка, начала свой ритуал, обнимая каждого из нас по очереди. Её прикосновение было обещанием покоя и забвения.

Первым был Брок. Он подошёл к ней с почтением, достойным древней царицы. Склонившись, он преклонил колени, его губы нежно коснулись кончиков её тонких, изящных пальцев. Дева, не отводя от него своего взора, полного невыразимой нежности, взяла его крупную голову в свои ладони. Она запечатлела долгий, тёплый поцелуй в его лоб, и этот жест был глубже любого романтического объятия — это было признание старого, верного товарища. Затем, с мягким, но твёрдым нажимом, она обняла его, словно прощаясь с добрым другом. Её взгляд указал на ближайшее ложе, устланное, казалось, только что распустившимися розами. Брок, охваченный внезапным и абсолютным счастьем, с готовностью и облегчением растянулся на нём. Лёгкость, которую он обрёл, была настолько внезапной и полной, что он мгновенно погрузился в глубокий сон, и немедленно разлилось ровное, уверенное храпение. Тут же, словно по негласному закону этого места, из толпы выступили чьи-то проворные руки, бесшумно набросившие на него мягкое, тяжёлое одеяло. А затем, окружая ложе, прекрасные девы легли рядом, их тела, словно живой, тёплый занавес, полностью закрыли Брока от любопытных или осуждающих взоров.

Лин, издал тихий, почти утробный повизгивающий звук, напоминающий визг самой верной и заслужившей милость собаки. Он с дрожащими коленями подполз к Деве. Его губы, прижались к подолу её платья — одеяния, сотканного, казалось, из струящегося, живого золота. Она, казалось, ждала этого момента подчинения. Её руки, легко, но решительно сомкнулись на его напряженных плечах. Одним плавным, почти невесомым движением она подняла его с пола, вырвав из позы преклонения, и прижала к себе. Её лицо склонилось к его, и она стала целовать его — не страстно, но утешающе.

— Спи, мой герой, — пропели её уста, и в этом нежном, мелодичном звуке заключалась обещание покоя и защиты. — Спи.

Пока её голос обволакивал его, как мягчайший шелк. Отстранившись она слегка подтолкнула его, и он свернулся калачиком на широком, мягком ложе, и мгновенно погрузился в глубокий сон.

Иго, до этого момента нервно и странно дёргавшийся, словно марионетка с порванными нитями, внезапно замер. Его тело перестало реагировать на раздиравший его внутренний хаос. Он остановился прямо перед Девой, вглядываясь в её спокойно сияющее лицо. Она же улыбалась, её глаза лучились предвкушением, и она ждала, не делая ни шагу, давая ему возможность самому сделать последний шаг к её свету.

И в этот критический момент, из толпы вышел мускулистый детина. Его движения были лишены спешки. Он положил свою тяжёлую руку на плечо Иго и мягко, но властно опустил его на колени. Это было не унижение, но принуждение к смирению.

Дева тут же отреагировала. Она обняла Иго, прижимаясь всем телом к его напряжённой спине. Этот контакт был шоком для него; он затрепетал, словно струна, внезапно натянутая до предела. Последовал тот же поцелуй в лоб, но для Иго он был иным — он стал печатью принятия. И вот второе, такое же роскошное ложе, приняло его. Иго, освобождённый от своего внутреннего напряжения, мгновенно погрузился в объятия сна, буквально утонув среди золотистых, гладких тел, которые окружили его, как янтарная смола.

Мой черед. Взгляд Девы, до этого скользящий между другими, теперь остановился исключительно на мне. Её глаза горели, и этот взгляд был обжигающим до самых костей, проникая сквозь кожу и разжигая что-то древнее внутри. Я почувствовал себя пойманным, притянутым к ней силой, которая была сильнее воли, словно я был металлическим осколком, внезапно высвобожденным из камня. Я шагнул к ней, не в силах сопротивляться притяжению её неоспоримой власти.