Мстислав Дерзкий часть 3

Глава 4

Глава 4

Кабинет Натальи Темирязьевой, где мы расположились, был таким же, каким я запомнил его год назад: убежище, ковчег знаний и тишины посреди шумного поместья. Пахло здесь старыми книгами, кожей переплетов, сушеными яблоками и едва уловимым, горьковатым ароматом чернил, что выдавал в хозяйке не просто любительницу чтения. Высокие стеллажи, доверху забитые фолиантами и свитками, тяжелый дубовый стол, заваленный бумагами, и единственное окно, выходящее в глухой, заросший диким виноградом внутренний садик, где даже птицы щебетали приглушенно. Здесь, в этой комнате, время текло иначе, замедляя свой бег, обретая весомость и глубину. Похоже, Наталья тут окончательно обосновалась и не спешила возвращаться в столицу.

Но сегодня сама атмосфера этого ковчега была заряжена грозовым электричеством. Наталья стояла у стола, опершись о него белыми, изящными, но отнюдь не слабыми руками. Нас отделяли от остального мира не только стены, но и плотно притворенная дверь и мой собственный морок, окутавший комнату дополнительной пеленой безмолвия. Мы были призраками, беседующими в сердце имения неслышно и незримо для остальных его обитателей.

Наталья смотрела на меня — на мое молодое лицо, на мою прямую спину — с выражением, в котором странным образом смешались потрясение, радость и леденящая душу тревога. Она была одета в простое, но дорогое платье темно-синего цвета, без лишних украшений, и лишь тонкая серебряная цепочка с печаткой — знаком ее положения — обвивала ее запястье. Ее волосы, убранные в строгую прическу, казались темнее от напряженной собранности, застывшей в каждом мускуле ее лица.

— Месяц назад я бы поклялась, что вижу на призрак, — наконец проговорила она, и ее голос, обычно такой ровный и властный, дрогнул. — Призрак твоей юности, Мстислав. Боги… как?

— Цена была высока, — коротко отрезал я, не в силах и не желая сейчас пускаться в объяснения. — Но я заплатил ее сполна. Теперь мне нужна правда, Наталья. Вся. Без прикрас и смягчений. Что творится в Новгороде?

Я видел, как она внутренне собралась, отбросив эмоции, как опытный воин отбрасывает сломанный щит. В ее глазах загорелся холодный, аналитический огонь — огонь агента Приказа Тайных Дел. Младшего агента, да, но я-то знал, что именно «младшие» часто видят и слышат больше всех, ибо на них реже обращают внимание.

— Новгород болен, Мстислав, — начала она, переходя на деловой, почти докладной тон. — Болен лихорадкой страха и гнилью предательства. Слухи, которые я слышу… нет, не слухи. Данные, что проходят через мои руки в Приказе, рисуют картину, от которой кровь стынет в жилах.

Она отошла от стола и принялась неспешно расхаживать по кабинету, ее пальцы нервно перебирали складки платья.

— Недовольство Шуйским растет. Тихое, глухое, как ропот под землей перед извержением. Но он его чувствует. И давит. Давит со всей свирепостью загнанного зверя, который знает, что его единственный шанс — это всех запугать.

Она остановилась передо мной, ее взгляд стал острым, как отточенный клинок.

— Именитые семейства, те, что помнили старого императора и были верны вашей семье, уничтожаются. Не в открытой битве, нет. Это слишком благородно для него. Ложные обвинения в колдовстве, в сношениях с литовцами, в покушении на жизнь регента и… на жизнь Ее Величества Анастасии Федоровны. Сфабрикованные улики, показания под пытками, внезапные «несчастные случаи» на охоте или «самоубийства» в своих же опочивальнях. Род Звенигородских — вырезан почти полностью, старших казнили, младших сослали в соловецкие скиты, и вряд ли они доехали живыми. Бельские… старик Бельский, близкий друг императора, Мстислав, он… он не выдержал ночи допроса в застенках Приказа. Умер. Официально — от удара.

Каждое ее слово било по мне, как молот. Яркие образы вспыхивали перед внутренним взором. Старые роды, преданные моей семье, вырезались под корень… Ярость Огненного Волка закипала в груди, требуя выхода, требуя мести. Я сжал кулаки, и кости затрещали. Медведь Земли бушевал внутри, жаждая сокрушить, раздавить виновного. Но я сдержал их. Сейчас нужен был холодный, безжалостный расчет Орла.

— И на их место, — продолжала Наталья, видя мою душевную борьбу, — приходят новые люди. Темные лошадки. Мелкие, ничем не примечательные до сих пор роды из глухой провинции, либо вовсе безродные выдвиженцы, преданные Шуйскому, как псы своему хозяину. Они жаждут власти, богатства, положения. И он им щедро раздает конфискованные земли, титулы, должности. Они — его новая опора, его стена, сложенная на костях и предательстве. Они ненавидят старую аристократию лютой ненавистью нуворишей и сделают все, чтобы удержать то, что им дали.

Она тяжело вздохнула и подошла к окну, как бы ища спасения в виде зеленых виноградных листьев.

— В городе стоит тяжелая, удушающая атмосфера. Люди боятся говорить лишнее даже дома, за столом. Шепчутся. Бояре смотрят друг на друга с подозрением, не зная, кто из них уже куплен или запуган. Экономика… но тебе это, наверное, неинтересно. Скажу лишь, что казна пустеет, а налоги растут. Деньги уходят на что-то… на какую-то большую подготовку. Шуйский что-то затевает. Что-то грандиозное и, я уверена, чудовищное.

Я слушал, и картина выстраивалась в единое, мрачное целое. Это было хуже, чем я предполагал. Шуйский не просто узурпировал власть — он методично уничтожал саму основу государства, выжигал старую элиту, чтобы посадить на ее место послушных марионеток. Он создавал новый порядок, порядок страха и абсолютной личной преданности.

— А Настя? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, дребезжащим от сдерживаемых эмоций. — Что с моей сестрой?

Наталья обернулась. Ее лицо стало совсем бледным. Это был тот удар, которого она, видимо, ждала и которого боялась.

— С Настей… Пока с ней все хорошо. Ее не трогают. Она — его главный козырь, его легитимность. Но… — она заколебалась, и это колебание было страшнее любых слов.

— Говори, Наталья! — рыкнул я, не в силах сдержаться. Водяная Змея шипела внутри, пытаясь остудить пылающий гнев.

— Поговаривают… нет, не поговаривают. В Приказе уже начали потихоньку готовить почву. Шуйский усиленно готовит помолвку. Помолвку Насти со своим сыном, Алексеем.

Воздух в комнате словно вымер. Даже пылинки застыли в солнечных лучах. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя стоял на твердом дубовом полу. Вега, сидевшая до этого молча в кресле, резко вскочила, ее руки сжались в бессильных кулаках.

— Помолвку? — прошептал я. — Ей… ей же всего четырнадцать. А этот Алексей…

Я видел его в Паутине — болезненный, хитрющий юнец с вечно бегающими глазками и жестокой ухмылкой. Мразь, что недостойна даже мизинца Насти.

— Ей почти пятнадцать. Возраст, в котором уже заключают династические браки, — безжалостно констатировала Наталья. — И если это произойдет… Официально Шуйский остается регентом до ее совершеннолетия. Но если она станет невестой его сына, а после женой… Фактически власть Шуйского станет абсолютной. Он будет править от имени сына и будущей невестки, а потом и их детей. Твоя династия, Мстислав, будет окончательно похоронена. Кровь Шуйского займет Российский престол. И никто, ни один аристократ не посмеет выступить против. Ибо это будет уже не узурпация, а… плавный переход власти в рамках закона. Пусть и сфабрикованный. Смена династии, понимаешь? Пройдет время, и фамилия Инлингов останется только на страницах истории.

Я закрыл глаза. Внутри меня бушевала буря. Все четыре образа вопили в унисон. Ярость Волка требовала немедленно лететь во дворец и вырвать глотку Шуйскому и его выродку. Мощь Медведя рвалась крушить стены, давить стражу. Гибкость Змеи искала лазейки, пути отравы, тихого и верного удара. А скорость Орла уже просчитывала маршруты, варианты, оценивала силы.

Но над всем этим витал один, страшный и неоспоримый факт. Время, которое было моим союзником, внезапно стало врагом. У нас не было больше месяцев или недель. У нас, возможно, не было даже и дней.

Я открыл глаза. Буря утихла, сменившись ледяным, абсолютным спокойствием. Я видел цель. Я видел препятствия. И я видел путь.

— Когда? — спросил я одним словом.

— Точной даты нет. Но подготовка идет полным ходом. Официальное объявление, по моим расчетам, может прозвучать в любой день. Возможно, уже на ближайшем совете бояр. Через неделю. Может, через две. Месяц максимум.

Я кивнул. Этого было достаточно. План, который зрел в моей голове, из разряда возможного перешел в разряд необходимого. И единственно верного.

— Спасибо, Наталья. Ты сделала больше, чем должна.

— Я сделала то, что должна была сделать как друг и как верная подданная законного императорского дома, — она подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Ее прикосновение было твердым и холодным. — Что ты будешь делать, Мстислав?

Я посмотрел на Вегу. Ее взгляд был устремлен на меня, и в глазах не было ни страха, ни сомнений. Была лишь решимость. Решимость идти со мной до конца.

— Что я должен делать? — тихо, но с железной интонацией ответил я. — Я иду в Новгород. И я заберу свою сестру из этой позолоченной клетки до того, как Шуйский наденет на нее новые, уже брачные цепи. Мне нужен план дворца и расположение покоев Насти. Как зайти и выйти незамеченными.

— Невозможно, — с сожалением покачала головой она, — вся охранная система замкнута на кровь Инлингов и на тех, в ком есть хотя бы ее капля. А ты…

Тут она замерла, увидев усмешку на моем лице.

— Прости, не подумала. В общем… Есть… старый ход. Для слуг. От прачечной. И еще… по стене. Мимо окна ее горницы проходит карниз. Очень узкий. Но туда можно добраться с крыши. Накроешься мороком и вперед.

Кажется, она от волнения стала заговариваться. Иначе с чего бы говорить подобное?

— Вот план, я знала, что ты придешь и попросишь меня о нем, — на стол лег лист бумаги, где все было расчерчено. — Запомни и сожги. Я сильно рисковала, добывая его, так что сделай так, чтобы мои старания не пропали даром.

— Благодарю, — поклонился я. — С этого момента мы квиты. Более ты мне ничего не должна за спасение Вероники. Хотя, я и так бы это сделал, в любом случае. Кстати, где она?

— В школе, где же еще. Учеба в самом разгаре. Она тебя часто поминает в разговорах.

— Передай ей от меня привет. Надеюсь, когда все закончится, мы обязательно с ней встретимся. Я своих боевых подруг не бросаю и не забываю. И еще, Наталья, — я оглянулся на нее, и в моем взгляде она, опытный агент, прочла все, что нужно. — Когда я приду в Новгород, грянет не просто гроза. Грянет буря. И горе тем, кто окажется на моем пути. Не угрожаю, просто если вдруг ты решишь предать меня, подумай еще раз, прежде чем принять такое решение…

Я вышел из кабинета, не оглядываясь. Вега — моя тень, моя опора, мой живой щит — шла за мной. Впереди был путь в ад, вымощенный благими намерениями и выжженный яростью возмездия. И я был готов пройти по нему, обратив в пепел все преграды. Помолвка? Нет. Этого не будет. Я вернулся. И Новгороду предстояло узнать, что значит гнев истинного князя, в котором живут духи четырех стихий. Время просьб и ожидания закончилось. Начиналась пора огня и крови.

Свежий ветер, пахнущий прелой листвой и дымком из дальних труб, встретил нас у главных ворот поместья Темирязьевых. Мы вышли, не скрываясь, двумя четкими силуэтами на фоне побелевшего неба. Морок был отброшен, как ненужный плащ. Внутри меня все пело от обретенной силы и ясности цели. Информация, полученная от Натальи, была горьким лекарством, но оно давало направление, превращая слепую ярость в отточенный клинок намерения. Каждый мускул, каждое нервное окончание помнило легкость полета и готово было в любой миг вновь обрести ее.

Я сделал несколько шагов по утоптанной дороге, ведущей в мир, что лежал за пределами этого островка относительного покоя. Вега шла рядом, ее плечо почти касалось моего, живое напоминание, что я не один. Мы были готовы исчезнуть в ближайшей лесной чаще, чтобы снова вознестись в поднебесье и устремиться к Новгороду, к его башням-иглам и позолоченным куполам, за которыми томилась моя сестра.

Но судьба, насмешливая и непредсказуемая, решила подкинуть мне еще одну горькую пилюлю, прежде чем отпустить в большое плавание.

Они вышли из-за массивного столба ворот, словно две тени, которых я никак не мог от себя оторвать. Тихомир и Вера. Стояли, замерев, как изваяния, преграждая нам путь. Я остановился, и Вега тут же последовала моему примеру, ее поза стала собранной, готовой к броску.

Тишина повисла между нами, густая и тягучая, как смола. Год не виделись. Год, за который я успел состариться и вновь помолодеть, скитаться по гиблым местам, поглотить силу Высшей нежити и обрести себя заново. А они… Они выглядели точно так же. Тихомир — высокий, молчаливый, с лицом, высеченным из гранита, его руки по-прежнему лежали на эфесах оружия, но в глазах читалась не враждебность, а тягостная нерешительность. Вера — стройная, с острым, умным лицом, ее пальцы нервно теребили бахрому на поясе.

Память, острая и безжалостная, вонзила в меня ледяной клинок. Башня Молчания. Хозяин Мертвяков, что наводил ужас на поместье Темирязьевых. Я, тогда еще старый, почти бессильный, но полный отчаянной решимости, звал их с собой. Идти на верную смерть. И я видел их глаза. Глаза, в которых читался животный, всепоглощающий страх. Они испугались. Отступили. Оставили меня одного.

Тогда, в тот миг, это было похоже на удар под дых. Горькая обида, смешанная с пониманием их слабости, отравила мне душу. Я шел в одиночку, не оглядываясь, чувствуя их униженные взгляды у себя за спиной. А теперь… Теперь эта обида выгорела дотла. Она превратилась в холодный, безразличный пепел. Они были просто частью пейзажа, двумя людьми, чей выбор когда-то определил нашу дальнейшую судьбу. Доверия, того братского, плечом к плечу, что было когда-то, больше не существовало. И мне было все равно.

— Мстислав… — начала Вера, сделав неуверенный шаг вперед. Ее голос, обычно такой звонкий, полный силы, сейчас звучал надтреснуто. — Мы… мы хотим извиниться.

Слова повисли в воздухе, беспомощные и запоздалые. Я не шелохнулся, не изменился в лице. Я просто смотрел на них, и мой взгляд, должно быть, был пустым, как взгляд орла, с высоты взирающего на копошащихся внизу букашек.

Она попыталась приблизиться еще, ее рука дрогнула, будто желая коснуться меня, установить утраченный контакт.

Но между нами молнией сверкнула сталь. Меч Веги, короткий и отточенный, как бритва, возник в сантиметре от горла Веры. Лезвие не дрогнуло. Вега стояла, как изваяние гнева, ее глаза, суженные до двух щелочек, были устремлены на Веру. Ни слова. Просто сталь и безмолвный приказ: «Ни шагу дальше».

Вера застыла, ее дыхание прервалось. Даже Тихомир сделал непроизвольное движение, но не обнажил оружия. Он понимал. Понимал, что любая угроза сейчас будет последней в его жизни.

— Не о чем говорить, — прозвучал мой голос. Он был ровным, холодным, лишенным всяких эмоций. Звучал так, как скрипит лед под ногой в безмолвную зимнюю ночь. — Вы в свое время сделали выбор. Правильный или нет, покажет время, которого у меня сейчас на пустые разговоры нет.

Я видел, как мои слова бьют их, точно молоток по хрупкому стеклу. Вера попыталась что-то сказать, оправдаться, но я продолжил, неумолимо, отсекая все пути к примирению.

— Мы так и остались чужими людьми. Поэтому я ни в чем вас не виню, но и разговаривать с вами не желаю.

Я окинул их последним, быстрым взглядом. В их глазах читалась боль, стыд, может быть, даже раскаяние. Но это были чувства из другой жизни. Из жизни того старого Мстислава, который еще мог доверять, еще мог надеяться. Того Мстислава больше не было.

— Думаю, мы теперь не скоро встретимся, если встретимся вообще. Прощайте.