Мстислав Дерзкий часть 3

Глава 21

Глава 21

Выбор был между молотом и наковальней. Либо я пытаюсь пропустить через себя адскую мощь своих предков, рискуя сгореть, либо полагаюсь на хрупкое творение Веги, которое может подвести в любой момент.

Я посмотрел на их, такие разные, лица — на озадаченного Разумовского, на сурового Китежа, на сосредоточенную Вегу. Они ожесточенно спорили, что-то предлагали, искали наилучший выход. Для меня. И для Насти.

— Делай матрицу, — наконец сказал я, обращаясь к Веге. — Я доверяю твоему мастерству больше, чем своей способности устоять перед силой, которая может меня уничтожить. Но…

Я повернулся к Китежу, что бесстрастно ждал моего решения.

— Будьте готовы. Если матрица падет… Я буду черпать силу из вас напрямую. До последнего вздоха. До последнего удара сердца. При любом раскладе жизнь Насти важней моей. Второй раз я не брошу сестру…

Китеж склонил голову в немом согласии. В его алых глазах читалось одобрение. Я выбирал не самый легкий путь и не самый безопасный для себя. Но мне вообще было на себя плевать — ради сестры я был готов перевернуть этот мир с ног на голову, лишь бы она была счастлива.

— Хорошо, — Разумовский, прервав недолгую паузу, воцарившуюся в комнате после того, как я озвучил свое решение, снова взял инициативу в свои руки. — Значит, план меняется. Князь идет с группой проникновения. Его задача — успокоить Анастасию Федоровну и убедить ее покинуть дворец. Духи должны обеспечить его маскировку и силовое прикрытие. Все остальное, как я понимаю, остается без изменений.

Он встал, тщательно отряхнул свой костюм, разглаживая особо помятые места.

— Мне нужно возвращаться. Мое долгое отсутствие вызовет ненужные вопросы. Я обеспечу инженера, подготовлю «окно» и доставлю печать. Ожидайте весточки. И… — он на секунду задержал взгляд на мне, — готовьтесь, Ваше Величество. То, что вам предстоит, будет похлеще любой битвы.

— Хорошо, князь. Но прежде чем вы покинете мой дом, вы принесете клятву верности на крови и магии.

— Но это же по сути рабство!!! — отшатнулся он.

— Нет, я не буду включать в нее полное подчинение. Только попытку предательства — прямую или косвенную. Вы и так, как говорите, преданы Инлингам. Так что для вас ничего, по сути, не поменяется, а мне будет спокойней.

— Но… — начал Разумовский, но Китеж демонстративно потихоньку потянул меч из ножен, и тот склонил голову. — Согласен.

— Тогда повторяй за мной…

Во Имя Теней, что старше Солнца,

Во Имя Корней, что глубже Смерти,

Я, Григорий, сын Андрея из рода Разумовских,

Стою на этой земле, что есть Плоть Твоя, Император.

Стою — и не отступлю.

Да станет плоть моя — щитом Твоим.

Да станет кровь моя — чернилами для указов Твоих.

Да станет дух мой — клинком в руке Твоей.

Внемлите, Духи Рода моего!

Внемлите, Тени Праотцов!

Отныне воля моя — Его Воля.

Отныне честь моя — Его Честь.

Отныне жизнь моя — Его Достояние.

Сила, что течёт во мне — пусть обратится в прах,

Если я помыслю об измене.

Память, что живёт во мне — пусть будет стёрта,

Если я подниму на Тебя взгляд без почтения.

Сам воздух, что я вдыхаю — пусть станет ядом,

Если слово моё разойдётся с делом перед Тобой.

Клянусь Кровью, что проливаю сейчас на алтарь Верности.

Князь чиркнул ножом по руке, и его кровь капнула на пол, но ярко вспыхнула, не долетев до него, и растворилась в воздухе.

— Пусть каждый мой предок восстанет из небытия,

Дабы растерзать душу мою, если я предам.

Пусть сама Магия отвернётся от меня,

И оставит лишь пустоту, где когда-то была душа.

Да будет так до скончания дней моих.

Да будет так за гранью самой Смерти.

От сердца — к сердцу. От воли — к Воле. От духа — к Духу.

Я — Твоё орудие. Я — Твоя тень. Я — Твоя Клятва, скреплённая навеки.

Силой Крови и Духа — клянусь!..

После его ухода в кабинете воцарилась сосредоточенная тишина. План был утвержден. Теперь начиналась самая сложная часть — подготовка.

Вега сразу же углубилась в свои книги и схемы, чертя на большом листе бумаги сложные рунические круги. Китеж удалился с духами, чтобы обсудить тактику движения в тесноте дворцовых коридоров с «живым» ядром в центре их построения.

Я же остался один на один с предстоящим испытанием. Я смотрел на свои руки, представляя, как по моей коже будут бегать чужие, мертвые энергии, скрывая жар жизни. Я думал о Насте. О том, что скажу ей, когда мы войдем в ее комнату. Как донести до нее, что я здесь, чтобы спасти, а не погубить? Как мне убедить ее, что я не несу ей угрозы? Как ей доказать, что ближе нее у меня никого нет и что я не враг?

Это был самый большой риск в моей жизни. Но и самая важная миссия. Не ради трона. Не ради мести. Ради семьи. И ради этого я был готов на все. Даже стать призраком, лишившись заслуженного посмертия.

Три дня. Семьдесят два часа, наполненных напряженным, почти лихорадочным трудом. Воздух в большом приемном зале, превращенном в мастерскую, гудел от концентрации эфира и чужеродной магии. Пахло озоном, раскаленным металлом и чем-то острым, пряным — запахом самой сущности духов.

Я наблюдал, как бок о бок работают Вега и Китеж. Это было непередаваемое зрелище, завораживающее и пугающее. Вега, с лицом, осунувшимся от бессонницы, вычерчивала на большом листе пергамента сложнейшие схемы — рунические контуры, которые должны были не генерировать силу, а отражать ее. Ее пальцы, испачканные серебристой магической пастой, двигались с невероятной точностью. Рядом парил Китеж. Он был живым источником данных, проводником в мир древних энергий. Его низкий голос бубнил пояснения, его призрачная рука указывала на слабые места в расчетах.

— Вот здесь, Вега, — гудел он, — связка слишком тугая. Она порвется при первом же импульсе. Нужно дать энергии возможность мягко циркулировать, как крови по венам, а не лупить, как вода в трубе.

Они спорили, подолгу молчали, снова чертили. Иногда Китеж на несколько секунд материализовывался полностью, и его пальцы, холодные и почти осязаемые, касались пергамента, внося поправки, понятные только им двоим. Я видел, как Вега впитывала его знания, как губка. Она училась не просто магии, а иному, забытому миру, где сила и воля значили куда больше, чем сложные формулы.

Наконец, матрица была готова. Это был не материальный объект. Татуированный на моей коже, от запястий до ключиц, светящийся узор. Руны были не черными, а багрово-серебристыми, как глаза волка на нашем гербе. Они не жгли плоть, но от их прикосновения по телу бежали мурашки, а в ушах стоял едва слышный гул, похожий на отдаленный ропот толпы.

Активация матрицы оказалась подобна удару током. Я стоял в центре зала, концентрируясь. Вега давала команду, и я мысленно, как будто поворачивая ключом, открывал невидимый замок внутри себя. Рунный узор на коже вспыхивал, и мир вокруг меня менялся. Краски блекли, звуки становились приглушенными, будто доносящимися из-под толщи воды. Я чувствовал, как моя собственная, горячая и живая энергия, словно отступала, замурованная внутри, а по поверхности моего тела начинал струиться холодный, мертвенный поток силы моих духов. Это было невыразимо странное ощущение — будто на тебя надели скафандр изо льда и стали, сквозь который едва пробивается собственное тепло.

— Держи, — слышал я голос Веги словно издалека. — Стабильность на отметке семьдесят процентов. Китеж, подкорректируй поток на левом плече.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, привыкая к этому новому состоянию. Оно отнимало силы. Не физические, а ментальные. Поддерживать эту иллюзию, эту маскировку, было все равно что непрерывно решать в уме сложнейшее уравнение, балансируя на канате над пропастью.

Следующие три дня ушли на то, чтобы научиться делать это быстро и безошибочно. Я тренировался в детинце, в полном одиночестве. Бегал, прыгал, отрабатывал удары с мечами, одновременно удерживая в сознании хрупкий каркас матрицы. Я падал от изнеможения, когда она гасла, и привычный шумный мир обрушивался на меня с удвоенной силой. Я снова и снова заставлял себя действовать, впиваясь взглядом в серебристо-багровые руны на своих руках, пока они не стали для меня таким же естественным элементом, как собственное дыхание.

Иногда ко мне присоединялась Вега. Мы спарринговали. Она, со своим отточенным современным стилем, против меня, закованного в доспех из древней магии. Ее удары, ее клинки отскакивали от моего силового поля, но я чувствовал, как матрица трепещет от каждого точного попадания, как она потребляет мою волю, чтобы устоять. Это была лучшая тренировка. Она учила меня держать ее даже в затяжном, изматывающем бою.

Но большую часть времени я был один. И в эти часы ожидания, между изматывающими тренировками, я листал новости в «Паутине». И то, что я видел, лишь укрепляло мою решимость.

Страна действительно катилась в пропасть. Новости о разрывах Нави приходили теперь еженедельно. Они появлялись уже не только на окраинах, но и в крупных городах. Охотники и Божественная Сотня работали на износ, но даже их сил не хватало, чтобы закрыть все бреши. В социальных сетях и на новостных порталах росло недовольство. Цены взлетели, торговые пути были разорваны, по деревням прокатилась волна странных, жестоких болезней, которые лекари не могли диагностировать.

А Шуйский… Шуйский отвечал на это ужесточением режима. Вводил комендантский час, увеличивал налоги на «содержание армии для борьбы с угрозой», сажал в тюрьмы несогласных под предлогом «пособничества силам Тьмы». Его лицо, грубое и самодовольное, мелькало на экранах с обещаниями «навести порядок железной рукой». Но железная рука, как я знал, хороша лишь для того, чтобы ломать. Строить ею невозможно.

Аристократия роптала. Старые роды, чьи предки когда-то бок о бок стояли с моими, видели, как Шуйский оттирает их от власти, ставя на ключевые посты своих выдвиженцев, грубых и невежественных дворян, о которых раньше даже не слышали. Простолюдины голодали и боялись. Страна все больше напоминала бочку с порохом, а Шуйский усердно подбрасывал в нее углей.

Время для того, чтобы лишить его власти, было идеальным. Народ устал от страха и бедности. Знать — от унижений. Даже его собственная опора, армия, была недовольна бесконечными, кровопролитными и зачастую бессмысленными кампаниями против тварей из Нави, которых становилось только больше.

Сидя в своем кабинете, глядя на пламя в камине, я понимал, что спасение Насти — это лишь первый шаг. Недостаточно просто вернуть сестру. Чтобы спасти страну, которую мои предки строили веками, нужно было убрать Шуйского. Окончательно. Безвозвратно.

План Разумовского по тихому выкрадыванию был хорош для начала. Но он был лишь прелюдией к главному действию. Как только Настя окажется в безопасности, я смогу открыто предъявить свои права на престол. И тогда, глядя на накопившееся недовольство, глядя на силу, что стоит за мной — силу не только духов, но и законного права, — многие задумаются, кому следует присягнуть. Железной руке, ведущей их к гибели, или древней крови, что когда-то уже построила, отстояла и сохранила это государство.

Но сначала — первый шаг. Первый, самый опасный бросок.

Я вышел в детинец. Ночь была тихой и ясной. Луна, холодная и отчужденная, висела в черном небе. Я встал в центр площадки, закрыл глаза и активировал матрицу. Привычный теперь холод разлился по коже, мир погрузился в гулкую мглу. Я стоял, не двигаясь, призрак среди призраков, и ждал. Ждал вести от Разумовского. Ждал того часа, когда нам придется рискнуть всем. И я был готов. Моя воля была закалена, как сталь. Моя цель — ясна. Оставалось только сделать шаг.

Весть пришла, как и ожидалось, неожиданно и зашифрованной в самом обыденном сообщении. На экране телефона высветился текст от неизвестного номера: «Завтра, 14:00. „Лавка старой куклы“, Нижний переулок, 7. Спектакль для двоих. Буду наблюдать». И подпись: «Ваш импресарио».

Разумовский. Его осторожность была столь же безупречна, сколь и раздражающа. Но он был прав — лишние встречи нам были ни к чему.

«Спектакль для двоих». Значит, мне нужен был партнер. Кто-то, кто не вызовет подозрений. Вега была слишком заметной фигурой, ее отсутствие в Приказе уже могли отметить. Китеж и духи — исключены. Оставался один вариант.

— Лишка, — сказал я, подходя к ней, когда она строила домик из книг в своей новой комнате. — Хочешь завтра сходить в город? В кафе. С мороженым.

Она подняла на меня свои огромные, серьезные глаза, в которых тут же вспыхнул огонек азарта.

— Правда? Настоящее мороженое? С шоколадом и орешками?

— С чем захочешь, — улыбнулся я. — Но нам нужно будет немного… поиграть. В папу и дочку.

Ее брови поползли вверх.

— А мы разве не папа и дочка? — спросила она с такой искренней непосредственностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Юридически пока нет, малая. Но думаю, мы это исправим. А завтра нам нужно, чтобы все окружающие думали, что мы — самая обычная семья. Ты сможешь?

Она важно кивнула, расправив плечики.

— Конечно! Я буду самой обычной дочкой! Буду болтать ножками и просить у тебя еще мороженого!

И вот мы сидели в уютной, почти пустой кафешке под вывеской «Лавка старой куклы». Место Разумовский выбрал со своим обычным извращенным вкусом — крошечное, затерянное в лабиринте старых переулков, заставленное антикварными куклами с фарфоровыми личиками, которые смотрели на нас пустыми стеклянными глазами. В воздухе пахло кофе, ванилью и пылью.

Я выбрал столик в глубине, спиной к стене, откуда был виден и вход, и запасной выход через кухню. Лишка, сидя напротив, с упоением уничтожала многослойную башню из мороженого, взбитых сливок и шоколадного сиропа. На ней было новое платьице в горошек и ярко-красные туфельки — ее собственный, тщательно выбранный «сценический костюм» для этой роли.

— Папочка, а можно мне потом куклу? Вот ту, в розовом? — щебетала она, разыгрывая свою роль с театральным мастерством. — Она такая грустная, ей нужен дом!

Я делал вид, что увлечен этой беседой, кивал, улыбался, поправлял ей салфетку. Но внутри я был сжат в тугой, колкий комок нервов. Каждая клетка моего тела была настороже. Я пил кофе, но не чувствовал его вкуса. Я видел интерьер кафе, но не замечал деталей. Мой взгляд постоянно скользил ко входу, сканировал редких прохожих за стеклом, анализировал тени в углах. Я чувствовал вес пистолета под мышкой и холодок матрицы на коже, готовой в любой миг активироваться.

Это ожидание было хуже любого боя. В бою ты отдаешься движению, ярости, инстинкту. Здесь же приходилось играть. Изображать расслабленность в то время, как каждый нерв был оголен и кричал об опасности. Лишка, казалось, была единственным живым существом в этом кукольном царстве. Ее беззаботный лепет, ее радостный смех были островком нормальности в море параноидального напряжения.

— Папочка, смотри, какая у меня борода из сливок! — она испачкала нос и щеки, и ее счастливые глаза сияли на меня через стол.

Я невольно рассмеялся, настоящим, невымученным смехом. Она была лучшим прикрытием, о котором я мог мечтать. Кто мог заподозрить что-то неладное в этом милом, немного неловком отце, сидящим за столиком в кафе с юной прелестной дочерью, устроившим себе сладкий побег от будничных забот?

И вот, ровно в половине третьего, дверь кафе открылась. Мое сердце на мгновение замерло, а пальцы непроизвольно сжались в кулак. Я ожидал увидеть мужчину. Немолодого, невзрачного, в рабочей одежде инженера. Человека, который не привлекает внимания. Вот только я сильно ошибался. Инженером был не он, а она. И глядя на нее, я понял, что попал…