Мстислав Дерзкий часть 3

Глава 19

Глава 19

— Ваше Величество, — с достоинством поклонился он.

Невысокий, чуть полноватый, с лицом эдакого доброго дядюшки, Разумовский сразу располагал к себе. Но вот глаза, в который застыла осторожность и готовность гадюки перед прыжком, лишали этот образ завершенности.

— Я смотрю, вы не удивлены, князь, увидев меня.

— Плохой я был бы глава Приказа Тайных дел, если бы не знал о вашем появлении Ваше Величество. Я искал встречи с вами и рад, что она, наконец, состоялась, хоть и таким образом…

Он слегка приподнял скованные руки, подтверждая слова.

— Искали? Я удивлен. Как и тем, что вы вообще обо мне знали. С какого времени?

— С тех самых пор, как вы разрушили базу наемников. С момента пропажи одной из Божественной Сотни. Конечно, мне об этом незамедлительно доложили, как и о том неизвестном, кто нашел базу и навел там шороха. А дальше технические моменты, не особо интересные Вашему Величеству. Мне по должности положено знать все, что происходит в империи и за ее пределами.

— Кто еще знает?

— Никто, кроме меня. Всем, кто был хоть как-то связан с этим делом, стерли память. Я сделал это лично. Уверен, пока огласка нам ни к чему.

— Нам?

— Безусловно. Я предан роду Инлингов и терпеть не могу Шуйского.

— Похвально, — пристально посмотрел я на него. — И вы вот так просто приняли факт моего существования?

— Почему же просто? Перед этим я надолго закопался в архивах в поисках любой информации о Мстиславе Олеговиче Инлинге. И нашел ее — достаточно противоречивую, но нашел. Впрочем, видя вас тут, в нашем времени, она мне кажется теперь более чем достоверной. Поэтому, когда за мной пришли ваши лю… духи, я не сопротивлялся, сразу поняв, кто они и откуда. Вот только не могу понять, где мы сейчас находимся.

— Во дворце. Старом родовом дворце Инлингов, — ответил я. Скрывать что-то не имело смысла. Все равно отсюда он выйдет, либо дав клятву верности на крови, либо вообще не выйдет.

— А где он расположен?

— Ближе, чем вы думаете. Но об этом после. Раз уж мы миновали стадию внушения, унижения и запугивания, так до них и не дойдя, предлагаю нам перейти в мой кабинет и поговорить более предметно.

— Ничего не имею против, Ваше Величество, — опять поклонился он, выражая готовность… К чему-то. Ну, к разговору точно. Но я не обманывался этим. Глава Приказа не мог быть глупым или излишне открытым человеком. Уверен, он уже в своей голове продумал различные варианты развития событий, составил на каждый план действий и сейчас решал, какому из них следовать. И меня это устраивало. Главное — результат, а уж каким методом он будет достигнут — плевать.

Поэтому я встал с трона, развернулся и пошел к двери, зная, что он последует за мной. Это было не приглашение, а приказ, которому нельзя не подчиниться.

Из теней у стены материализовались Китеж и двое других духов, вставая по бокам от Разумовского. Их молчаливое присутствие было красноречивее любых угроз.

Мы вышли из тронного зала и двинулись по длинным, затемненным коридорам родового гнезда. Я шел впереди, чувствуя устремленный в спину пристальный взгляд. Разумовский периодически с любопытством осматривался по сторонам, и я, не оборачиваясь, мог читать по едва уловимым изменениям в его дыхании, по кратким паузам в шагах, что творилось у него внутри.

Он видел перед собой не просто старый дом. Видел летопись, высеченную в камне и дереве. Стены здесь были не ровными, оштукатуренными поверхностями, а грубым, неровным бутом, сложенным предками столетия назад. Вместо ярких люстр и бра — тяжелые железные светильники-факелы, в которых горел ровный, живой огонь, отбрасывающий прыгающие тени на резные дубовые панели. Воздух был густым и насыщенным — пахло дымом, старым деревом, воском и сушеными травами, а не стерильной пылью дворцовых переходов.

Мы прошли мимо Большой галереи. Дверь была приоткрыта, и в образовавшуюся щель был виден ряд темных портретов. Лица моих предков, суровые и властные, смотрели из позолоченных рам. Их глаза, казалось, провожали нас, и я видел, как Разумовский невольно выпрямился под этим немым взглядом истории. Он, человек, чья жизнь была соткана из тайн и скрытых ходов, оказался в месте, где сама атмосфера была антиподом его мира — открытой, грубой, дышащей силой, которая не нуждалась в маскировке.

Он заметил отсутствие божественных символов. Ни образов, ни символов, ни изображений богов-покровителей, ни малейшего намека на алтарь или молельный уголок. В мире, где вера была таким же инструментом власти, как и меч, это должно было шокировать его больше, чем призрачные оковы на его руках. Его взгляд скользил по стенам, выискивая привычные знаки и не находя их. Это было молчаливое заявление, и он его, без сомнения, понимал.

Наконец мы достигли двери моего кабинета. Я распахнул ее и первым вошел внутрь. Комната встретила нас теплом камина и мягким светом настольной лампы. Здесь было меньше показного величия, но больше мощи. Массивный дубовый стол, заваленный картами и свитками, стеллажи с книгами в потертых кожаных переплетах, охотничьи трофеи на стенах — все говорило о функциональности, о месте, где рождаются решения, а не демонстрируется статус.

Я прошел к своему месту за столом и жестом указал Разумовскому на кресло напротив. Духи остались у двери, превратившись в недвижимые, но зловещие изваяния. Китеж встал по правую руку от меня, его пугающий алый взгляд был прикован к нашему гостю.

Только мы собрались начать разговор, как дверь снова открылась, и вошла Вега. Она была в своем обычном практичном одеянии — темные штаны, свободная рубаха, но в ее осанке, в ее взгляде было что-то новое, обретенное за недели работы с Китежем. Она молча кивнула мне и заняла место у камина, прислонившись к мраморной полке, ее поза была одновременно расслабленной и готовой к действию.

И вот тут на лице Разумовского произошел настоящий переворот. Маска ледяного спокойствия треснула, обнажив неподдельный, почти животный шок. Его глаза расширились, он даже на мгновение отшатнулся назад, впиваясь взглядом в Вегу.

— Вы… — его голос, обычно такой ровный и контролируемый, сломался. — Вы одна из них? Из Божественной Сотни? Я неоднократно видел вас. Но вас… вас ведь считали погибшей! Во время того инцидента с уничтожением базы наемников…

Вега молча смотрела на него. В ее глазах не было ни страха, ни признания, лишь холодное, отстраненное любопытство, будто она изучала редкий экспонат.

— Боги, — прошептал Разумовский, и в его голосе прозвучало нечто, граничащее с суеверным ужасом, — они так просто не отпускают своих слуг. Их воля… их воля незыблема. Что помешало им вернуть вас? Что смогло разорвать эту связь?

Его взгляд медленно, с растущим недоумением, перешел с Веги на меня. Он видел, что она здесь не пленница. Она была здесь своей. И тогда все паззлы в его голове, должно быть, начали складываться в ужасающую, немыслимую картину. Отсутствие божественных символов. Мое презрительное молчание о богах в течение всего нашего короткого разговора и «экскурсии». И вот — одна из самых перспективных магов Божественной Сотни, живая, невредимая и, судя по всему, свободная от их влияния, находящаяся под крылом человека, который объявил себя императором по праву крови.

Он ничего не понимал. Весь его мир, построенный на иерархии, на силе богов, на незыблемости установленного порядка, рушился на его глазах. Он, начальник Тайного Приказа, человек, который знал все секреты империи, оказался в полной тьме. И источником этой тьмы был я.

Я откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и позволил себе усмехнуться. Легкая, почти невесомая улыбка тронула мои губы. Я читал его как открытую книгу. Видел, как в его остром уме сталкиваются несовместимые факты, как он пытается найти логику в том, что ломало все его представления о мире.

— Григорий Андреевич, — сказал я мягко, наслаждаясь моментом. — Кажется, у нас с вами много тем для обсуждения. И я полагаю, теперь вы понимаете, что правила игры изменились. Кардинально.

Он смотрел на меня, и в его глазах уже не было холода змеи. Был жгучий, ненасытный интерес ученого, нашедшего артефакт, не подчиняющийся известным законам физики. И был страх. Глубокий, животный страх человека, стоящего на краю пропасти и понимающего, что все, во что он верил, возможно, было ложью.

И это было именно то, чего я хотел добиться. Сломать его не силой, а знанием. Показать ему, что существует сила, стоящая выше его богов. Сила моего рода. И теперь он был готов слушать. По-настоящему слушать.

Тишина в кабинете была густой, наэлектризованной. Она висела между нами, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от первого же неверного слова. Я наблюдал, как в глазах Разумовского бушует буря — шок от увиденного, крушение картины мира, жгучее любопытство и тот самый, знакомый мне по себе, страх за близкого человека. Он был загнан в угол, но его ум, отточенный годами интриг, уже искал выход. Искал новую опору в этом рушащемся мире.

Я не стал давать ему опомниться. Не стал играть в кошки-мышки. Прямота сейчас была куда более мощным оружием, чем любая хитрость.

— Григорий Андреевич, давайте отбросим церемонии, — начал я, его имя на моем языке звучало как признание его статуса, но не как подобострастие. — Вы понимаете, почему вы здесь. Вы знаете, кто я. И вы, как никто другой, знаете, что творится во дворце.

Я сделал паузу, давая ему проглотить эту информацию.

— У меня одна цель. Я хочу забрать оттуда свою сестру. Императрицу Анастасию. Пока она в лапах Шуйского, она — заложница. Игрушка в его грязных играх. Я верну ей свободу. А потом… потом мы поговорим о троне. Но сначала — она должна быть в безопасности.

Разумовский даже не моргнул глазом. Его взгляд стал острым, профессиональным. Из человека, переживающего животный ужас, он в мгновение ока превратился в начальника Приказа Тайных Дел, анализирующего боевую задачу.

— Попасть во дворец незамеченным, — произнес он задумчиво, — и вывести оттуда живого, да еще и самого охраняемого человека. Это… амбициозно.

В его голосе не было насмешки, лишь проговаривание задачи.

— У меня есть ресурсы, — кивнул я в сторону безмолвных духов и Китежа. — И информация. Мы знаем, где ее держат. Северная башня. «Совиное Гнездо». Мы знаем про старый водосток. Но есть проблема. Мертвый эфир. Охранные чары, которые могут ослабить моих людей. Мне нужны гарантии, что они сработают. Мне нужны точные данные. И, что важнее, мне нужно окно, когда Шуйского не будет во дворце. Не все же время он сидит там. Тогда мы и ударим.

Разумовский слушал, пальцы его рук, освобожденных от оков, бесшумно барабанили по ручке кресла. Казалось, он взвешивает каждое слово на невидимых весах.

— Водосток… да, теоретически он проходим. Но это лотерея. Один скрип, один скатившийся камушек — и тревога. Что касается чары… — он покачал головой, — это личная магия Шуйского, переплетенная с древними защитами дворца. Даже я не знаю всех ее нюансов. Это риск.

Князь замолчал, и в его глазах зажегся тот самый холодный, циничный огонек, который я и надеялся пробудить своими словами.

— Есть куда более простое решение, — наконец высказался он, и его голос стал тише, но тверже. — Убить Шуйского. Это сложно, но возможно. Раньше я бы не рискнул пойти на подобный шаг, справедливо опасаясь народных волнений, но сейчас ситуация в корне поменялась…

Воздух в кабинете, казалось, застыл. Даже пламя в камине перестало потрескивать. Я видел, как Вега у двери напряглась, а Китеж, стоящий за моим плечом, издал низкий, одобрительный гул, похожий на отдаленный раскат грома.

— Ваши… призрачные воины, — Разумовский кивнул в сторону духов, — вполне себе могут это сделать. Проникнуть в его покои ночью. Тихо. Чисто. Без лишнего шума. Регент мертв — дворец в панике, охрана дезориентирована. В воцарившемся хаосе можно будет выкрасть кого угодно. Это быстро. Это эффективно. И это будет решением проблемы в корне, а не борьбой с ее симптомами.

Логика была железной. Прямой, как удар копья. И чертовски соблазнительной. Мысль о том, чтобы раз и навсегда покончить с этим узурпатором, с человеком, из-за которого мой род оказался на грани вымирания, заставляла кровь стучать в висках. Я видел по глазам Китежа, что он всей душой за этот план. Это был его язык. Язык войны.

Я закрыл глаза на секунду, отгоняя кровавые видения. Я представлял себе не смерть Шуйского, а другое. Темную спальню. Призраков, сжимающих оружие. И… возможность провала.

— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы мое слово прозвучало окончательно. — Это слишком большой риск.

Разумовский изумленно поднял бровь, словно говоря: «Риск? С такими бойцами?»

— Даже с такими, — правильно расценил я его реакцию и посмотрел прямо на него. — Вы сказали сами, в защитных чарах его личная магия. А что, если он предусмотрел и подобное? Защиту от нематериальных угроз? Что, если мои духи не смогут с ним справиться? Всего один неудачный удар… одна несработавшая атака… И он останется жив.

Я наклонился вперед, опершись локтями о стол.

— И тогда, Григорий Андреевич, мы проиграем все. Шуйский будет знать, что на него идет охота. Он поймет, что у его противников есть доступ к силам, против которых не устоит обычная стража. Он будет ранен и напуган, как следствие — смертельно опасен. И его первый порыв, его первое действие… Как думаете, что он сделает?

Я сделал театральную паузу, глядя, как в глазах Разумовского вспыхивает понимание.

— Он прикажет убить Настю. Немедленно. Просто чтобы она никому не досталась. Из страха. Из ярости. Из желания отомстить. Мы можем получить его голову — и ее мертвое тело. Или, что еще хуже, он спрячет ее так, что мы никогда ее не найдем. Назначит виновными в этом каких-нибудь мятежников или мертвяков.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя тяжесть своего решения.

— Пока Шуйский жив и уверен в своей безопасности, Настя — ценный заложник. Как только он почувствует угрозу, она становится обузой. И от обузы избавляются. Я не могу рисковать ее жизнью ради возможности быстрой победы. Сначала — она. Потом — он.

В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Разумовский смотрел на меня с новым, неожиданным уважением. Он, мастер политических убийств и дворцовых переворотов, видел перед собой не просто мстителя или честолюбца. Он видел стратега, который ставил жизнь сестры выше собственного желания мести и власти. Он видел правителя.

— Как прикажете, Ваше Величество, — уважительно склонил он голову. — Вы правы, мы не может рисковать жизнью Анастасии Федоровны. Потерять ее недопустимо. И это сильно нанесет удар по репутации…

— Моя репутация — это то, что обо мне думают в вашем мире, Григорий Андреевич. И мне на это плевать. В моем мире я просто старший брат. И я выполняю свой долг.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

— Но… Почему Вы считаете себя ее братом?

— Это долгая история, не имеющая к нашим делам никакого отношения.

— Как прикажете. Значит, план «тихого выноса». Водосток… Все же очень рискованно. Но есть другой путь. Менее очевидный. И я могу обеспечить вам «окно». Не только когда Шуйского не будет во дворце. Но и когда чары… Скажем так, будут вести себя нестабильно. В связи с плановыми работами по их поддержке, например.

На его губах играла едва заметная улыбка. Он уже не был пленником. Он стал соучастником. Игра началась.

— Говорите, — сказал я, и впервые за весь вечер почувствовал, как тяжелый камень тревоги наконец-то сдвинулся с места. — Я слушаю.