Мёртвые души 11. Финал

Глава 8

После драки с Синдикатом и Меченными плечи ещё помнили чужие заклинания, но ядро пульсировало ровно, размеренно. Четыре реактора кормили меня стабильно. Не залпом, не вспышками — постоянным давлением, от которого мир вокруг казался чуть тоньше.

Пустыня здесь была не пустыней, а выжженной оболочкой. Песок лежал пластами, местами спрессованный в корку, местами — рыхлый, как зола. Небо висело низко, без цвета. Ветер тянул сухо и долго, будто кто-то забыл выключить вентиляцию на гигантском объекте.

Я шёл и слушал фон. Не «смотрел», а именно слушал: где мир шевелится, где проваливается, где пытается выдать чужой след за свой. После активации четвёртого узла всё стало нервнее. Пространство реагировало быстрее, как если бы система перестала притворяться, что я для неё случайность.

И тогда случилось сразу три щелчка.

Не мой сдвиг. Не разлом. Не тот знакомый перекос, когда портал рождается из протокола и просит разрешение у мира. Это были грубые вторжения, каждый — со своим почерком. Пространство не открывалось, а разрезалось.

Слева песок дрогнул мелко, частыми волнами. Сухой треск прошёл по поверхности, как по тонкому льду, хотя вокруг — ни грамма воды. Песчинки поднялись на палец и легли обратно, не от ветра. От чего-то, что шло сквозь землю и не считало нужным скрываться.

Справа воздух стал вязким. Не тяжёлым, а липким. Дышать стало сложно, словно вдох задерживали чужой ладонью: не перекрывали полностью, но давали понять, что контрллируют мир. Даже звук шагов изменился. Словно песок под подошвой перестал шуршать и начал тянуться.

Впереди рвануло резко. Без вспышки, без света — просто удар по ощущениям, от которого звенело в зубах. Я не вздрогнул, но челюсть свело на мгновение, как после близкого взрыва. Песок там, в паре сотен метров, поднялся шапкой и осел идеально ровно, будто кто-то ладонью разгладил поверхность.

Я остановился. Потому что стало ясно: это не очередной патруль и не новая пятёрка Меченных.

Я попытался «прочитать» якоря по привычке — и поймал пустоту. Не отсутствие силы, а отсутствие знакомых линий. У Меченных якорь всегда виделся через систему: метка, ограничение, чёткая форма, будто их держали в кулаке. Здесь форма была иной. Не обрезанной. Не выверенной чужими рамками. Полной. Слишком цельной для человека, слишком живой для механизма.

Эфирные тела. Сформированные до конца.

Я тихо выдохнул и отметил внутри одним словом, без лишних картинок и без попыток себя подбодрить:

Боги. Младшие. Но настоящие.

Уйти можно было. Теоретически. В пустыне всегда есть куда отступить, пока не упёрся в стену мира. Практически — нет. После того, что я сделал, за мной не шли по следам, они знали точный адрес. И если сейчас пришли трое, значит, дальше будет уже начинается борьба на выдержку, а прятаться бессмысленно.

Я не стал прятать фон. Сделал наоборот — стянул энергию ближе к телу, плотнее, как стягивают ремни на броне перед дракой. Дал реакторам обратную связь, коротко, без просьб: мне нужна энергия, много и сразу.

Ответ пришёл моментально.

Слишком щедро.

Энергия ударила в грудь, как холодный воздух, если вдохнуть его резко после жара. Кожа под доспехом покрылась мелкими мурашками. Язык почувствовал металл, хотя во рту ничего не было. В носу щёлкнуло, и я не удержался — чихнул.

Чистая энергия вышла наружу смешно и по-дурацки: коротким импульсом, который вырвался вместе с дыханием. На миг перед лицом мелькнула белая пыль, словно песок осветили изнутри. Я моргнул, поймал темп обратно и усмехнулся без радости.

— Отлично. Даже организм в курсе, что дальше будет весело.

Три разреза пространства расширились. Слева дрожь стала гуще, словно под поверхностью что-то перебирало когтями. Справа вязкость воздуха собралась в узкую полосу и потянулась вперёд, как струя смолы. Впереди резкий всплеск «схлопнулся» в точку, а потом расправился снова — уже аккуратнее, ровнее.

И из каждой точки вышла фигура.

Слева — высокий силуэт, лёгким шагом, будто песок под ним не сопротивлялся. Воздух вокруг него трещал, но пока глухо, без молний. Это было как предупреждение: разряд ещё не отпустили, но держали кончиками пальцев.

Справа — массивная тень. Она не шла, а перекатывалась, и вязкость воздуха послушно ползла вместе с ней. Казалось, что мир сам уступает, лишь бы не спорить.

Впереди — человек в ярком, тяжёлом сиянии металла. Золото, камни, чёткие линии. Сомневаюсь, что это удобно, скорее способ ввпендриться. Как говорится "Бог без понтов — безпонтовый бог", или это не про богов? Плевать.

Никто из троих не смотрел по сторонам. Никто не искал опоры, не проверял сектор, не прислушивался. Они не пришли «в опасный мир». Они пришли на место, которое считают своим.

Каждый — отдельно. Каждый — уверен, что главный именно он.

Я стоял между их взглядами, ощущая, как пустыня вокруг меня по-разному реагирует на каждую из трёх сил, и думал не о том, кто из них сильнее. Я думал о другом: сколько времени мне дадут до того, как они решат, что разговоры вообще не входят в программу.

Судя по тому, как молчали их ядра и как спокойно держалось пространство — немного.

Первый начал сближение.

Высокий, сухой, с пластикой человека, который никогда не таскал лишний вес. Плечи узкие, движения экономные. Он шёл так, будто считал шаги и знал, где окажется через десять вдохов. Глаза светились бело-синим, без огня и без злобы — просто свет, как у разряда, который уже выбран и ждёт команды.

Воздух вокруг него потрескивал. Не громко, не театрально. Тихая статика, от которой волосы под шлемом встали дыбом, а песок возле его ступней подпрыгивал мелкими иголками. Каждая песчинка пыталась стать проводником, но тут же сдавалась, слишком сухая. Запах тоже был знакомый: гроза, только без влаги. Привкус металла на языке, как перед ударом молнии в землю.

Имя всплыло само, из чужих слухов и разговоров, которые цеплялись в разных мирах: Тар’Вел. Громовержец. Титул звучал глупо, пока он не стоял напротив и не превращал воздух в натянутую струну.

Второй вышел иначе.

Низкий, широкий, лысый. С бурдюком, перекинутым через плечо, будто он сюда зашёл по дороге на праздник. Шагал покачиваясь, но земля под ним проседала. Песок не разлетался, не вспухал — именно проседал, как под тяжёлым прессом. Воздух справа от него оставался вязким и тёплым, как в душном погребе. От него пахло вином, пряностями и чем-то сладким, липким. Запах был такой плотный, что я его почти «видел».

Лицо круглое, щёки тяжёлые, улыбка кривоватая. Он смотрел на меня так, как смотрят на закуску, которую ещё не решили — съесть или оставить на потом.

Брухт. Бог пиров и излишеств. Имя тоже приходилось слышать, но я тогда не придавал значения. Сейчас оно звучало иначе: как предупреждение о том, что под этим пузом может прятаться сила, которой хватает, чтобы продавить мир локтем.

Третий был самым заметным. И самым раздражающим.

Дорогие доспехи. Золото, изумруды, идеальная симметрия, чистые линии. Всё сияло так, будто он притащил сюда свет вместе с собой. Каждый шаг выверен, каждый поворот головы сделан с паузой, чтобы его успели оценить. Он привык, что на него смотрят. И привык, что это приятно.

Лицо красивое, холодное. Без шрамов. Глаза тёмные, почти чёрные — и в этой темноте была жадность, как у человека, который считает прибыль даже в драке.

Аурион. Бог статуса, победы, богатства — выбери любой ярлык, смысл один. Такой обычно говорит «моё» не потому, что может удержать, а потому что считает это естественным.

Они встали треугольником, однако это был фарс. Никакого строя. Никакого «мы». Три отдельных центра силы.

Тар’Вел посмотрел сначала на меня, потом на Ауриона, как на помеху в расчётах.

— Опять ты, блестящий, — сказал он ровно. Голос сухой, без эмоций. — Претендуешь на чужую работу?

Аурион даже не повернул голову полностью, только чуть наклонил подбородок, чтобы камни на наплечнике поймали свет.

— Работа? — ответил он мягко, как будто говорил с ребёнком. — Ты называешь это работой? Я называю это возможностью. И я здесь первый.

Брухт хмыкнул, приложился к бурдюку, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Первый, второй… — протянул он, смакуя слова. — А мне всё равно. Главное, чтобы добыча была сочной. И чтобы потом не пришлось слушать ваши жалобы.

Тар’Вел слегка развёл пальцы, и воздух вокруг его руки щёлкнул. Песок рядом со мной дрогнул.

Аурион улыбнулся так, будто щелчок был репликой в спектакле.

— Смотри, как старается, — бросил он в сторону Брухта. — Гроза в банке. Осталось крышку открыть.

Брухт снова хмыкнул, но в этот раз без веселья. Его взгляд стал тяжелее, и вязкость воздуха справа густо потянулась в мою сторону, словно проверяя, где у меня слабые места.

Я смотрел на них и отмечал главное.

Сильные. Опасные. Каждый — по-своему.

И при этом каждый пришёл за своей выгодой. Не за общей целью, не за «порядком», не за протоколом. У Тар’Вела в глазах стояла работа, у Ауриона — трофей, у Брухта — удовольствие.

Трое знакомых, которым давно тесно в одной ветви. Трое, кто в драке скорее заденет друг друга, чем прикроет.

Эта мысль не согревала. Она просто добавляла строку в расчёт.

Я чуть сдвинул вес на носки, проверил, как доспех сидит на плечах, и снова стянул энергию ближе к телу. Реакторы отзывались ровно, как насосы.

Вопрос был только один: кто из них первый решит, что разговоры закончились.

Молчание кончилось первым щелчком.

Тар’Вел даже не размахнулся — просто поднял ладонь, и воздух вокруг него провалился, как ткань под ножом. Молния ударила не в меня и не в конкретную точку. Она ударила по площади, чтобы лишить меня опоры и времени.

Песок взвился вверх иглами. На мгновение стало бело. Доспех отозвался глухим толчком в рёбра, будто кто-то ударил по корпусу изнутри. Я не стал спорить с молнией. Нужно двигаться, пока её фронт только формировался: шаг в сторону, ещё шаг, резкий разворот, спина под углом, чтобы не принять удар всей плоскостью.

Аурион в тот же миг бросился в лоб.

Не рванул как зверь — пошёл красиво, уверенно, как на параде, только скорость была такая, что песок под ним выгибался и стекленел полосой. Он не колдовал широко. А рассчитывал продавить. Доспехи на нём не просто блестели — они работали, держали форму мира вокруг тела, задавали ему «право» быть сильнее.

Я увидел это по мелочи: песок под его ступнями не разлетался, а прижимался, будто уступал.

Брухт сделал иначе.

Он не стал сходить с места и меряться красивыми рывками. Он швырнул бурдюк, как швыряют камень в окно. Тот полетел дугой и в воздухе распался, будто разорвался изнутри. В лицо ударил запах сладкого и пряного, и вместе с ним — липкая вязкая дрянь, которая не падала каплями. Она тянулась нитями, цеплялась за воздух, пыталась облепить всё, до чего дотянется.

Я успел понять простую вещь: если это осядет на доспех — моя маневренность помашет ручкой. А я сейчас жил благодаря скорости.

Я не стал отвечать всем сразу. Я стал делать то, что всегда работало против тех, кто уверен в своей силе.

Манёвр.

Сместился так, чтобы молния прошла по касательной, а липкая гадость не успела лечь ровным слоем. Доспех принял часть давления, но я сбросил нагрузку в бедро, в опору, не давая удару расколоть дыхание.

Молния догнала край моей траектории. В зубах снова звякнуло, как будто кто-то стукнул ложкой по стакану. В глазах на миг потемнело, но не от боли — от перегрузки.

Я выдохнул коротко и продолжил движение.

Аурион почти достал меня. Его рывок был рассчитан на то, что я встречу. Он хотел столкновения. Хотел показать, как «правильно» ломать тех, кто слишком высоко поднялся.

Я не дал ему столкновения. А подарил ему пустоту.

Ушёл вбок на полшага, пропуская его массу мимо, и в этот же момент площадка снова вспыхнула — Тар’Вел ударил второй раз, корректируя по движению.

И вот тут случилось то, что всегда случается, когда трое приходят «каждый сам за себя».

Молния не выбирала, кто там главный. Она выбрала траекторию.

Полоса разряда прошла по земле и зацепила Ауриона по внешнему ребру — по золотому наплечнику, по кромке шлема, по выступающим камням. Изумруды вспыхнули не красиво, а яростно, как линзы, которые внезапно стали проводниками.

Аурион заорал.

Не грозно. Обычный, злой, сорванный крик человека, которому внезапно стало больно и унизительно. Его рывок сбился. Парадная траектория превратилась в кривую. Он споткнулся о собственную уверенность, ушёл на шаг шире, чем планировал, и врезался плечом в поток липкой дряни, которая как раз опускалась после взрыва бурдюка.

Брухт захохотал так, что у него тряхнулось брюхо, и он сам едва не потерял равновесие. Смех был громкий, влажный, с бульканьем, будто он смеялся и пил одновременно.

— О-о-о! — протянул он, глядя на Ауриона, как на удачную шутку. — Сияние поблекло!

Аурион попытался удержать лицо, но его доспехи уже работали не так. Липкая масса облепила золотые пластины, утяжелила, потянула вниз. Он рванулся, пытаясь сбросить, и сделал это резко — слишком резко. Его центр тяжести ушёл вперёд, и он на мгновение открыл бок. Но воспользоваться этим я не успел.

Тар’Вел, увидев, что задел «союзника», не извинился и не остановился. Он даже не поморщился. А просто сменил угол и ударил снова — теперь тоньше, острее, как иглой, пытаясь достать меня в промежутке между шагами.

Я опять ушёл. Ещё и без применения магии.

Слева — сухой треск разрядов. Справа — сладкая вязкость, которая пыталась липнуть к воздуху, цепляясь за мои движения. Впереди — золото, которое теперь скрипело и шипело от чужой молнии и грязи.

Я держал темп и слушал только одно: где они ломают друг другу ритм.

И понял почти сразу.

Они мешали друг другу сильнее, чем я им.

Не потому что слабые. Потому что каждый из них считал себя единственным.

Я провёл ладонью по внутренней стороне наруча, проверяя, как доспех распределяет отдачу, и сместился ещё на шаг — так, чтобы следующая молния, если Тар’Вел опять ударит по площади, прошла через Ауриона или впритирку к Брухту.

Пусть продолжают.

Мне оставалось только не ошибиться первым.

Я поймал момент, когда у них у всех совпало одно: желание быть первым и нежелание слушать второго.

Тар’Вел снова поднял руку, воздух перед ним натянулся струной. Я уже видел, куда он целится. Не в меня — в место, где я должен оказаться через полсекунды. Умно. Если бы я шёл «как надо».

Пришлось импровизировать.

Я сместился по дуге, чуть глубже в рыхлый песок, где шаг тяжелее, зато траектория ломается. Песок взлетел, забил глаза мелкой сухой пылью. Доспех шевельнулся, подтянул плотность к корпусу, приглушил отдачу. Реакторы кормили меня ровно, без истерики. После города это ощущалось почти как издёвка: мир хотел меня убить, а потом сам же помогал выжить.

Я вывел их на одну линию.

Сделал это не красивым забегом, а серией коротких рывков. Я держал Ауриона между собой и Тар’Велом, а Брухта — ближе к их оси, чтобы он со своим бурдюком и липкой дрянью не мог атаковать меня, не заляпав «золотого».

Аурион попытался вернуть себе вид главного.

— Держите сектор! — рявкнул он, и голос у него прозвенел металлом, будто доспехи говорили вместе с ним. — Не дайте ему…

Его не дослушали.

Брухт в этот момент пытался понять, куда делась земля. Он покачивался, пучил глаза, и на лице у него была сосредоточенность человека, который очень старается стоять ровно и при этом не пролить нечто важное.

Тар’Вел вообще не реагировал на слова. Он работал как механизм: прицел — разряд — корректировка. В его глазах не было злости. Там было только решение задачи.

Я дал ему цель.

Аурион рванул ко мне, чтобы наконец-то продавить. Доспехи на нём скрипнули, сбрасывая липкую массу с плеча, изумруды вспыхнули, как если бы он подал себе команду «ускориться». Он шёл красиво, но теперь эта красота мешала: каждый его рывок оставлял предсказуемую линию.

Клинок скользнул под край наплечника, не углубляясь, а цепляя место, где пластина сходилась с подвижной частью. Аурион дёрнулся, шагнул шире, чем хотел. Тар’Вел в этот же миг ударил молнией — тонко, почти без вспышки, как шило.

Разряд прошёл по линии… и снова задел Ауриона.

Его доспехи выдержали, но сам он потерял темп. Его пятка встала на песок на долю секунды позже, чем должна была. Мир в бою иногда решается такими долями.

Брухт захохотал, поднял бурдюк — и поздно понял, что расстояние уже не достаточно.

Я сделал два шага навстречу, будто собирался ударить его. Он отшатнулся, поднял руку с бурдюком, собираясь разорвать воздух своей дрянью. Я не дал ему шанса.

Импульс в сустав.

Короткий, точечный, почти без расхода. Не молния и не взрыв. Просто сжатие энергии в узел и щелчок по колену, как по шарниру. Брухт взвыл, скорее от удивления, что тело вдруг перестало слушаться так, как он привык.

Бог попытался перенести вес на вторую ногу — и я уже был там.

Второй импульс. В голеностоп. Чуть ниже, чтобы «поплыло» сразу всё. Его ступня поехала по песку, будто под ней оказался лёд. Он замахнулся бурдюком, пытаясь ударить, как дубиной.

Я поставил печать-петлю.

На долю секунды. Больше и не надо.

Простая, связкая, как силок. Она легла на его ноги и потянула вниз, фиксируя. Ровно настолько, чтобы он не мог шагнуть и восстановить стойку.

Брухт рухнул на колени. Бурдюк выпал из пальцев и ударился о песок. Тонкая кожа лопнула. Вино разлилось широкой тёмной лужей и сразу же впиталось, оставляя тяжелый сладкий запах.

Брухт попытался подняться. Ладони ушли в песок, локти дрогнули. Он выругался так грязно, что даже мне стало неловко за него.

Я не добивал.

Мне нужен был контроль, не труп.

Тар’Вел увидел, что один «выключен», и сразу сместил приоритет. В воздухе снова натянулась струна. Я почувствовал, как разряд собирается.

Аурион, стиснув зубы, рванулся вперёд, пытаясь перекрыть мне пути отхода и одновременно закрыть себя от молний Тар’Вела. Он пытался командовать даже сейчас — поставить себя так, чтобы остальные работали вокруг него.

Не получилось.

Я отступил на шаг, провёл клинком по его предплечью — сбивая угол. Его рука дёрнулась, щит, который он начал поднимать, «провалился» на долю секунды. Этого хватило, чтобы Тар’Вел врезал по площади снова.

Песок взорвался стеклянной пылью. Разряд прошёл рядом, щёлкнул по доспеху. Мой щит выдержал, но плечо отдало болью. Я сжал челюсть, не давая дыханию сорваться.

Аурион дернулся, и я увидел — он уже злится не на меня. Он злится на своих.

— Вы что творите?! — рявкнул он. — Вы…

Тар’Вел не отвечал. Брухт на коленях пытался отползти от лужи вина, как будто она его предала.

Я не стал слушать.

Мне нужен был Аурион.

Драться сразу с тремя — то ещё удовольствие.

Я шагнул вплотную, поймал его за край нагрудника — там, где золото встречалось с ремнями, и где хват работал даже через его попытки оттолкнуть. Доспех на моей руке «встал» плотнее, помогая удержать врага. Аурион дёрнулся, попытался вырваться, и на миг мы оказались так близко, что я почувствовал его дыхание — сухое, злое, металлическое, как воздух в кузнице.

— Отпусти, смертный, — процедил он.

— Сейчас, — ответил я и не стал уточнять, что именно.

Я активировал смещение.

Пространство сложилось, как лист бумаги. Песок под ногами исчез, запах вина оборвался, молния стала далёким треском.

Аурион успел только широко открыть глаза.

А я успел подумать одну вещь, прежде чем нас выдернуло из общей каши: так легче не только мне. Один на один они перестают мешать друг другу — и становятся опаснее.