Мёртвые души 11. Финал

Глава 20

Я подхожу к ядру и на секунду замираю, проверяя фон. Оно лежит там, где его бросили, — не треснувшее, не погасшее, просто вырванное из работы. Даже сейчас, в стороне от центра, оно чувствуется.

Я поднимаю его обеими руками.

Тяжёлое. Будто держишь не предмет, а сжатый узел давления. Ядро тёплое, почти горячее, но это не температура. Это отклик. Оно живое, просто лишённое места.

Я делаю несколько шагов к центру зала. Каждый даётся чуть тяжелее, чем должен. Ядро давит на плечи, на позвоночник, на дыхание. Оно не сопротивляется, но и не помогает — ждёт.

Гнездо в центре выглядит пустым неправильно. Как выбитый зуб. Пазы целы, но покрыты следами грубого воздействия: сколы, трещины, потёки застывшей энергии. Я не тороплюсь. Опускаю ядро медленно, выравнивая по ориентирам, подгоняя под пазы не силой, а точностью.

Щелчка нет.

Ядро встаёт на место так, будто всегда здесь было. Просто перестаёт давить на руки — и начинает давить на всё остальное.

Печать реагирует. Воздух у пола начинает вибрировать, почти незаметно. Пыль, поднятая обвалами, оседает кругом, выстраиваясь тонким кольцом. Линии печати темнеют, углубляются, будто камень вспоминает, каким он был.

Я делаю шаг назад.

И в этот момент поток входит.

Ровно. Уверенно. Как если бы кто-то открыл клапан, рассчитанный именно на такой напор. У меня перехватывает дыхание — резко, на вдохе. Ощущение почти физическое, простое и ясное, как глоток холодной воды после долгого перехода по пустыне.

Тело откликается сразу.

Плечи расправляются сами. Мышцы перестают тянуть, движения становятся точнее без усилия. В голове проясняется, уходит вязкая тяжесть, накопившаяся за часы боя и ремонта.

Доспех перестаёт «думать». Он снова работает как должен: микроповреждения схлопываются на автомате, отклик стабилен, нет задержек, нет резких провалов. Я чувствую это походкой, дыханием, тем, как клинок ложится в руку.

Я стою в центре зала и слушаю реактор.

Он работает.

Не на пределе, не в аварийном режиме — нормально. Будто его просто выключали, а теперь включили обратно, пусть и после грубого вмешательства.

Я выдыхаю медленно, без облегчения и без радости.

Один реактор вернул мне минуты.

А значит, я могу вернуть остальные.

Не стоит задерживаться.

Ко второму городу иду иначе — короче, суше, без лишних петель. Смещения короткие, почти шаги, маршрут через складки рельефа, где фон гасит след. Реактор за спиной работает стабильно, и этого достаточно, чтобы не рваться вперёд и не экономить на каждом движении. Я не ускоряюсь — я перестаю тормозить.

Вход во второй подземный город вскрыт тоже, но здесь работали иначе. Не били в плиты наугад, не рвали камень грубой силой. Удар точечный, с пониманием структуры. Кромки аккуратнее, обвал локальный, будто резали, а не ломали. Тоннель чище, пыли меньше, запах другой — не гарь, а холодный след чужой магии.

Зал реактора встречает тишиной без эха. Опоры целы, плиты на местах, только центр «мертв». Ядро не отброшено в сторону — оно смещено на пару шагов, будто его просто вынули и положили рядом. Печать не рваная, как в первом городе, а перерезанная: два чётких разрыва, выверенных по линиям. Здесь знали, куда бить, и не тратили время на лишнее.

Я не присаживаюсь надолго.

Сначала — страховка контура. Короткие перехваты на узлах, чтобы печать не поползла, если ядро дёрнется. Потом — восстановление разрывов. Не рисую заново, а сшиваю: линия к линии, символ к символу, проверка отклика сразу, без ожиданий. Там, где чувствую пустоту, добавляю слой — тонко, без напора, давая камню принять форму.

Ядро ставлю почти сразу.

Поднимаю — легче, чем первое, или я просто привык. Возвращаю в гнездо без паузы, выравнивая по пазам одним движением. Печать принимает его спокойно. Нет рывка, нет кашля. Воздух дрожит едва заметно, будто зал выдохнул и снова набрал воздуха.

Питание возвращается ровно.

Без всплеска, без удара по нервам. Поток входит мягко, но плотно. Тело отвечает сразу: выправляется осанка, уходит ватность в пальцах, движения становятся тише и точнее. Доспех подстраивается без задержки, как будто всё это время ждал именно этого.

Четыре реактора — это возможность выбирать направление, держать темп, планировать следующий шаг, а не реагировать. Я не чувствую эйфории. Просто отмечаю факт.

Работает.

Значит, времени у меня стало больше. И это время я потрачу правильно.

Я чувствую третий город ещё на подходе.

Фон меняется, натягивается. Воздух становится плотнее, будто в нём провели струны и медленно начали их подтягивать. Не давление, не угроза — готовность. Такое бывает там, где долго воюют и не ждут случайностей.

Вход в третий подземный город виден издалека. Плита не просто вскрыта — её разнесли. Камень расколот грубо, но точно, удар направленный, без лишнего разрушения вокруг. Проход открыт почти до лестницы, будто тому, кто работал, было важно не терять ни секунды на расчистку.

Я останавливаюсь за несколько десятков шагов.

У кромки прохода стоит он. Фигура в боевых доспехах. Массивная, собранная, уверенная. Ни лишних украшений, ни демонстративной силы. Доспехи не блестят — они носят следы ударов и ремонтов. Не показных, а рабочих. Таких, которые не прячут, потому что завтра будет новый бой.

Он стоит так, как стоят те, кто привык, что вокруг — поле сражения. Не напрягается, не ищет угрозу взглядом, не сканирует пространство. Просто присутствует, и этого достаточно, чтобы мир вокруг подстраивался под него.

Следы силы заметны сразу.

Песок вокруг не вздыблен и не спёкся. Он приглажен, будто его прижали к земле ладонью. Обломки лежат не хаотично — они отодвинуты, разложены, освобождая проход. Не аккуратно, а функционально. Так убирают то, что мешает движению, не задумываясь о красоте.

Я чувствую его энергию и понимаю: это не просто стихия.

В нём есть дисциплина. Сжатая, выстроенная, подчинённая цели. Поток не разливается, не фонит — он встроен в движения, в стойку, в саму манеру стоять. И внутри этого порядка есть чужая нота. Тот самый оттенок, который я уже ловил раньше. Не родной этой вселенной. Не случайный. Вплетённый.

Настоящий бог войны.

Не тот, кто кричит о битвах. И не тот, кто жаждет крови. А тот, для кого война — среда обитания.

Я не ускоряюсь. Не прячусь. Не тяну клинок раньше времени.

А фиксирую дистанцию. Отмечаю возможные траектории отхода, точки, где рельеф может сыграть в мою пользу, и места, где он будет сильнее. Реактор под землёй ещё работает, но ненадолго — это ясно даже без подсказок. Он пришёл не отключать. Он пришёл закончить.

И я понимаю: дальше всё будет решаться не количеством энергии и не скоростью реакции.

А тем, кто из нас лучше умеет воевать.

Он уже почти сделал шаг вниз, к лестнице, когда остановился.

Не обернулся резко — просто замер на долю секунды, будто что-то щёлкнуло внутри. Потом медленно повернул голову. Так реагируют, когда присутствие другого чувствуют.

Взгляд у него тяжёлый. Не давящий — оценивающий. Скользит по мне быстро, без задержек, отмечает стойку, положение плеч, дистанцию. Не ищет слабость — фиксирует исходные данные.

Улыбка появляется коротко и сразу пропадает. Не ухмылка и не насмешка. Рабочая. Такая, какой улыбаются те, для кого бой — привычная среда, а не событие.

— А вот и виновник торжества, — говорит он спокойно. Голос низкий, сухой. — Убить сразу или дать помучаться?

Я не двигаюсь. Не ускоряю дыхание. Фон держу собранным, плотным, не расплескиваю. Реакторы за спиной работают ровно, и этого достаточно, чтобы не торопиться с ответом.

— В тебе чужая сила, — говорю я, не повышая голоса. — Где-то я такое уже встречал.

Он чуть прищуривается. Не удивление — интерес. Как у человека, которому показали знакомый след в неожиданном месте.

— Интересно, — произносит он. — И ты выжил после встречи с ними?

Я сдвигаю вес на переднюю ногу. Клинок ещё опущен, но рука уже знает, куда пойдёт движение. В такие моменты лишние слова только мешают.

— Мало кто выжил после встречи со мной.

Он не смеётся. Даже не меняет выражение лица. Просто делает шаг вперёд.

Шаг короткий, без разгона. И сразу — удар.

Не широкий, не демонстративный. Проверочный. В корпус, с точным расчётом дистанции. Так бьют, чтобы понять, кто перед тобой, а не чтобы закончить бой.

Я отвечаю сразу.

Клинок поднимается в линию, без замаха. Фон стягивается к телу плотнее, реакторы подхватывают синхронно, без рывка. Доспех смыкается, принимая нагрузку, и мир вокруг сужается до нескольких метров между нами.

Металл встречает металл. Энергия гасится, не взрываясь, не расплёскиваясь. Удар — и сразу движение, без паузы, без взгляда назад.

Бой включается.

Без отсчёта. Без сигнала. Без возможности отступить и подумать позже.

Просто потому, что оба мы здесь именно за этим.

Он не разгоняется. Ему это не нужно.

Первый удар приходит сразу после столкновения клинков. В сустав. Точно туда, где доспех работает сложнее всего: стык пластины и подвижного сегмента. Я успеваю закрыться, но не полностью. Отдача проходит глубже, чем хотелось бы, и кость отзывается глухим звоном.

Он уже там, где должен быть.

Второй удар — ниже, почти в горло. Чтобы вынудить поднять плечо, изменить стойку. Я ухожу корпусом, клинок идёт по дуге, цепляя его доспех в ответ. Искры летят коротко, без вспышек. Он принимает касание, будто его и не было.

Третий — по линии смещения.

Я чувствую это: удар рассчитан на тот момент, когда я обычно ухожу. На привычку. На автоматизм. Я сбрасываю смещение в последний момент, вместо прыжка делаю шаг, и клинок проходит в сантиметре от его плеча. Он не удивляется. Просто перестраивается.

Он дерётся как военный. Не как дуэлянт. Не как бог, привыкший к превосходству. Удары короткие, экономные, без лишней энергии. Каждое движение — с расчётом на продолжение, на следующий шаг, на ответ противника.

Я отвечаю тем же.

Никаких площадных заклинаний. Никаких всплесков. Короткие импульсы — ровно столько, чтобы сбить траекторию. Работа ног — постоянно, без остановки. Клинок идёт по сочленениям брони, по местам, где даже идеальная защита должна двигаться.

Он чувствует мой ритм быстро. Слишком быстро.

Начинает резать его. Чуть ускоряет темп, потом резко сбрасывает, вынуждая меня догонять. Заставляет дышать чаще. Не даёт восстановить паузу. Каждый мой вдох приходится на его движение.

Доспех держит. Реакторы тянут меня обратно, подхватывают там, где я уже должен был опоздать. Я успеваю закрываться на долю секунды раньше, чем должен был. Этого хватает.

Но цена есть.

Он ловит момент, когда я смещаю вес на правую ногу, и в этот же миг входит плечом, коротко, жёстко. Удар по ребру — не режущий, ломающий. Доспех принимает, гасит пик, но внутри всё равно гудит, будто по мне прошёлся молот.

Я отхожу на шаг. Плечо ноет, дыхание сбивается, и я чувствую, как боль расползается под защитой, не резкая, а вязкая.

Он не преследует сразу. Даёт мне этот шаг.

Не из милосердия. Из расчёта.

Я выпрямляюсь, снова собираю фон ближе к телу, и реакторы откликаются плотнее. Боль остаётся, но становится частью фона, а не центром внимания.

Первая фаза закончилась.

И я точно знаю: дальше будет только тяжелее.

Его следующий шаг отличается сразу.

Когда я гашу удар клинком и доспехом, отклик не уходит полностью. Часть энергии цепляется за защиту, как тёмная пыль, липкая, вязкая. Не жжёт, не рвёт — остаётся. Я чувствую это кожей, как грязь, которую не стряхнуть движением.

Он это видит.

Следующий удар он даёт с минимальной амплитудой, почти лениво, и тьма в нём работает не как стихия. Она не давит. Она смазывает. Контуры вокруг клинка плывут, глубина резкости падает, и я промахиваюсь — не на шаг, не на ладонь. На сантиметр. Ровно настолько, чтобы его ответ прошёл по касательной.

Я принимаю, отступаю на полшага, и тёмный налёт тянется за мной, будто не хочет отпускать.

Вот он, чужой оттенок.

Не сила ради разрушения. Сила ради эффективности.

Я меняю ответ.

Смешиваю сразу, без разгона. Свет и тьма не для удара — для стабилизации. Они схлопываются в контур, гасят взаимные перекосы, возвращают чёткость краям. Вода проходит тонким слоем, снимая перегрев доспеха, убирая жжение в мышцах. Земля внизу держит опору, не даёт скользнуть, когда он снова режет дистанцию. Ветер — коротким импульсом — ускоряет выход из-под его плеча.

Мы снова вблизи.

Я навязываю клинч. Плечо в плечо. Колено в корпус. Клинок работает целясь, по сочленениям, по местам, где броня должна двигаться. Он принимает, но вместо того чтобы отступить, ломает дистанцию — разворачивается, уходит на шаг, и тут же возвращает ближний бой, но уже под другим углом.

На своих условиях.

Он режет мне обзор тьмой, буквально на вдох. Я чувствую, как пространство «плоско» схлопывается, и в этот момент он бьёт — коротко, в линию, где я должен был быть через долю секунды. Реакторы тянут меня обратно, и я закрываюсь раньше, чем осознаю движение. Удар проходит по касательной, доспех гудит, но держит.

Я понимаю, на что он рассчитывал.

Что я выдохнусь.

Что реакторы не вытянут такой темп.

Четыре потока работают вместе. Не идеально. Не красиво. Но достаточно. Я держу ритм дольше, чем он закладывал. Это видно по тому, как он впервые корректирует шаг не для атаки, а для защиты.

Я давлю. Серией атак. Удар, смещение, короткая печать, снова удар. Он отвечает, но уже не так чисто. Тьма липнет и к нему, к броне, к сочленениям. Его шаг сбивается на мгновение.

Этого хватает.

Я ловлю момент, когда он переносит вес, и вхожу клинком в зазор между пластинами. Не глубоко, но достаточно. Металл трещит, будто кто-то сломал толстую кость. Кровь выходит сразу, тёмная, густая, и он делает шаг назад не потому, что хочет.

Потому что вынужден.

Его взгляд меняется. Не ярость. Оценка.

Вторая фаза закончилась.

И теперь он знает: я не просто держусь. Я могу его ранить.

Он меняется не сразу.

Сначала исчезает давление. Не полностью — просто становится фоном, а не клином. Он делает два шага назад, не отрывая от меня взгляда, и я вижу, как его внимание уходит в сторону прохода. Не поиск спасения. Расчёт.

Сохранить ресурс. Уйти сейчас. Вернуться потом.

Я читаю это раньше, чем он двигается.

Смещение короткое, почти шаг. Я не прыгаю — перехватываю траекторию. Клинок ложится в линию, блокируя вариатны отступления. Он понимает и уходит не туда, куда хотел. Сектор сдвигается, и мы оказываемся ближе к входу в третий город, где печати ещё живы, хоть и повреждены.

Там тьме сложнее.

Он пробует раствориться в движении, но печати цепляют фон, как шероховатая поверхность цепляет подошву. Его шаг сбивается на долю секунды. Этого хватает, чтобы я навязал направление, загнал его в угол, где нельзя просто исчезнуть.

Он отвечает жёстко.

Удар идёт не в меня — в пространство между нами. Волна ломает опору, воздух схлопывается, и я принимаю это доспехом, чувствуя, как отдача проходит по многострадальному организму. Больно. Но не критично. Я отвечаю в ту же долю секунды, не давая ему восстановить дистанцию.

Клинок входит по касательной, режет не глубоко, но достаточно, чтобы сбить ещё один шаг. Его броня трещит уже как металл, который устал держать форму.

Теперь он смотрит иначе.

Не оценивает. Выбирает.

Ещё один шаг назад, ещё одна попытка уйти вглубь, к лестнице. Я снова перехватываю, снова смещение на полшага, снова закрываю линию. Мы двигаемся по дуге, и я чувствую, как печати третьего города мешают ему растекаться, ломают привычный ритм.

Он бьёт ещё раз, отчаяннее. Я принимаю, отвечаю, и между ударами возникает это ощущение — плотное, вязкое.

Финал близко.

Либо я закрываю бой сейчас.

Либо он уйдёт, вернётся позже — сильнее, злее, с помощниками.

Я не собираюсь давать ему этот вариант.

Я не даю ему разогнаться.

Потому что иначе бой снова станет равным. А равенство сейчас мне нафиг не нужно. Я работаю на упреждение: короткая фиксация, доля секунды, не больше. Этого хватает, чтобы клинок вошёл туда, где броня тоньше — в сочленение, в место, которое не рассчитано на давление.

Он рвёт жгуты почти сразу.

С силой, с хрипом, с тем упрямством, которое бывает только у тех, кто привык выживать в мясорубке. Удар корпусом сбивает мне дыхание, он пытается выйти в клинч, схватить за шею, сломать, как делают в бою без зрителей. Его ладонь скользит по доспеху, находит край, давит.

Я держу.

Не красиво. Не героически. Просто держу, потому что могу позволить себе ещё один шаг. Четыре реактора не делают меня бессмертным, но дают лишнее движение, лишний вдох, лишнюю попытку не упасть тогда, когда другой уже должен был бы.

Я снова фиксирую — теперь грубее. Его смещение дёргается, ломается, не схлопывается до конца. Он понимает, что происходит, и в этот момент идёт ва-банк.

Последний обмен.

Он пытается уйти смещением, прямо сквозь меня, рассчитывая на привычный провал пространства. Я ловлю это заранее — печать-замок ложится на траекторию, как крышка на люк. Не красиво, не изящно, но надёжно. Пространство не открывается.

Клинок заканчивает работу.

Без вспышки. Без удара грома. Просто движение, которое ставит точку. Кровь падает на песок тёмными пятнами, фон проваливается коротко, будто кто-то выключил звук, и сразу возвращается — уже пустой.

Тишина.

В ней слышно, как реакторы продолжают давить — ровно, уверенно, без эмоций. Я стою несколько секунд, проверяю дыхание, проверяю тело. Боль есть. Критичного — нет.

Он не успел навредить третьему реактору.