Мёртвые души 11. Финал

Глава 22

Кольцо стянулось так тихо, что я понял это только по собственным шагам.

Ещё минуту назад у меня был выбор: уйти вправо, просочиться в разрыв между двумя связками, прыгнуть на обломок плиты, сбить линию зрения, выдернуть инициативу. Теперь выбор сузился до пары коридоров, которые они оставили специально. Не тупики — ловушки с выходом, который закрывается, когда ты туда заходишь.

Отряды начали работать по секторам. Каждый участок пространства получал свою «руку»: фиксация, подавление, удар, добор. Если я уходил из сектора, меня встречали в следующем уже готовыми. И это была не импровизация, а схема.

Пока я держал щиты и принимал удары, они выигрывали время. Пока я держал пространство, они стягивали его ещё сильнее. В общем играть от защиты стало бессмысленно. Тогда я пошёл в атаку.

Удар по узлу — разворот.

Удар по следующему — рывок.

Шаг — под углом, чтобы их печать промахнулась на волос.

Клинок — не туда, где больнее, а туда, где рушится связка.

Я перестал смотреть на лица. Следил за руками. За теми, кто делает работу.

В одном секторе узлом оказался жрец. Он стоял чуть в стороне. Я шагнул в его зону, принял удар по ребрам — доспех выдержал, но внутри что-то неприятно хрустнуло, — и в ту же долю секунды клинок вошёл в линию плеча. Не глубоко. Достаточно, чтобы оборвать его жест.

Печать вокруг меня на миг дрогнула. Давление исчезло на полшага — и этого хватило.

Я ушёл вбок, разрезая дистанцию. Встречная связка уже «висела» в воздухе, ждала меня. Я прошёл под ней, как под низкой перекладиной, и перерубил кисть тому, кто держал контур. Он не закричал — только сел на колено, будто его выключили.

Они подхватывали своих быстро. Сразу закрывали дыру. Без истерики. Без лишних жестов.

Зато их младшие боги начали мешать больше. Они нервничали, лезли ближе, бросали площадные удары, чтобы «дожать». И этим же били по своим, заставляли отряды делать шаг назад, ломали собственную дисциплину.

Я же этим бессовестно пользовался.

Рывок — и я оказывался на линии между ударом и тем, кто его держал. Они не могли ударить по мне, не задев своих. Я видел, как у одного меченного дрогнула рука: он мог закрыть сектор, но тогда накрыл бы двоих своих же. Он выбрал протокол. Я выбрал клинок.

На дальнем плане стояли двое Высших.

Они не подходили. Не поднимали рук. Не бросали в меня «решение».

И всё равно их присутствие давило, как закон. Уверенностью, что мир обязан им подчиниться. Я чувствовал их, как ощущают давление воды те, кто ныряет глубоко: она не делает ничего, пока ты держишься. Но стоит дать слабину — и тебя складывает.

Один раз я оказался в сантиметре от провала.

Печать цепанула плечо, словно меня прихватили за кожу крюком. Рука на миг перестала слушаться. В этот момент удар пришёл по голове.

Доспех принял его, но в глазах замелькали искры. Белые, режущие. Я на секунду ослеп, и это была самая опасная секунда за весь бой.

Шаг влево, второй — назад, клинок вытягивается в линию. Лезвие встретило сопротивление, отбило. Ещё шаг — и воздух вокруг снова стал «моим» хотя бы на вдох.

Я держался на опыте и остатках подпитки.

Два реактора кормили меня, но уже не как раньше. Поток шёл ровнее, чем в провале, но тоньше, и я чувствовал, как доспех всё чаще не успевает подхватить микроповреждения. Там, где раньше атаки гасли, теперь максимум глушились. Там, где раньше хватало одного движения, теперь нужно было два.

Каждый шаг стал решением, а не реакцией.

Я заметил, что враги не торопятся.

Они могли бы бросить всё, навалиться, раздавить массой, потерять половину и всё равно дожать. Но они не делали этого. Отряды работали точно, сменялись, как смены в цеху. Младшие боги входили и выходили, как раздражающие факторы, но не финальный удар.

Высшие стояли далеко и наблюдали.

И тогда мысль сложилась чётко, без эмоций.

Они ждут третьего обрыва.

Они не хотят выигрывать здесь. Они хотят, чтобы я проиграл сам — когда у меня исчезнет последний ресурс, и щиты превратятся в пустую привычку.

Я вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, не глядя, сколько её там, и снова стянул фон ближе к телу.

Если они ждут третий обрыв — значит, у меня ещё есть время до него.

И время нужно, чтобы заставить их ошибиться раньше, чем они выключат меня окончательно.

Оставшиеся реакторы ощущались как два натянутых каната.

Они тянули. Честно. Упорно. Но больше не поднимали меня так, как раньше. Не выбрасывали вперёд, не перекрывали ошибки автоматически — просто держали на уровне, где ещё можно стоять и двигаться, если не делать лишнего.

Доспех трещал, как перегретый металл под резцом.

Не единым разломом — мелко, часто, по кромкам. Искры срывались при каждом жёстком движении, задерживались в воздухе на долю секунды и тухли. Восстановление шло медленно, с запозданием. Там, где раньше тело уже было «закрыто», теперь оставалась тупая, вязкая боль.

Я продолжал отбиваться.

Не красиво. Не широко.

Коротко. Точно. Экономно.

Удар — шаг.

Шаг — разворот.

Клинок входил в момент, когда связка ещё не сомкнулась, а щит противника уже считал, что можно отступить. Иногда я чувствовал, как враг «удивляется» — не эмоцией, а сбоем в ритме. Этого хватало, чтобы сломать узел и уйти прежде, чем кольцо затянется снова.

Пару раз я поймал тайминг идеально.

Разрезал связку из трёх меченных, не дав им даже понять, кто именно из них ошибся. Их строй рассыпался на вдох — и я исчез с этого участка, не добивая. Добивание требовало бы лишних движений. Лишних движений у меня больше не было.

Я слушал фон постоянно.

Искал провал. Искажение. Ту самую тишину, которая приходит перед обрывом. Пока её не было, но потоки стали короче. Реакторы отвечали с задержкой, будто им приходилось проталкивать энергию через узкое горлышко.

Враги это чувствовали.

Они шли ближе.

Не всей массой — по чуть-чуть. Давили, проверяли, не ускорился ли мой выдох, не сбился ли шаг. Их атаки стали наглее. Меньше осторожности, больше прямоты. Они уже не боялись моей контратаки, а рассчитывали, что я не смогу повторить её дважды подряд.

И были почти правы.

Я не пытался победить «всех».

Эта мысль исчезла сама собой, без усилия. Победить всех — значит стоять здесь до полного обрыва. А мне нужен был не финал. Мне нужен был ход. Один. Такой, который меняет доску, а не просто снимает фигуры.

Я держался ради этого.

Очередной удар пришёл по щиту. Внутренний слой выдержал, аварийный даже не включился, но отдача прошла в плечи, и на секунду я почувствовал, как руки стали чужими. Я стиснул зубы, не останавливаясь, и сменил угол атаки, чтобы не дать им прочитать слабость.

Когда я поднял голову, Высшие были ближе.

Не вплотную.

Не на дистанции удара.

Но ближе, чем раньше.

Клетка сжалась ещё на шаг.

И в этот момент я понял: следующий обрыв — вопрос времени.

А значит, осторожничать поздно.

Они перестали проверять.

Это было заметно не по силе удара, а по тому, как он шёл. Раньше атаки имели паузы — микрозадержки, в которых чувствовалась оценка, корректировка, поиск слабого места. Сейчас пауз не было. Поток стал сплошным, как если бы кто-то снял ограничители и просто пустил массу вперёд.

Магия летела по площади. Несколькими, перекрывающимися слоями. Сверху давило тяжёлое, вязкое, будто воздух разом стал плотнее. Снизу пришли фиксации — липкие, тянущие, цепляющиеся за щиколотки и колени, пытаясь сбить ритм шага. С флангов били импульсы тупые, настойчивые, рассчитанные на то, чтобы система защиты начала захлёбываться собственным откликом.

Щиты держали.

Но уже иначе.

Первый слой больше не гасил полностью. Удар доходил до тела приглушённым, смазанным, но доходил — как давление в грудь, как короткий толчок в позвоночник. Второй слой отзывался с задержкой, словно не успевал сомкнуться вовремя. Временами я чувствовал, как защита закрывается после удара, а не до него.

Доспех начал дрожать. От резонанса. От того, что по нему били сразу с нескольких частот, и каждая тянула в свою сторону. Внутри возникло ощущение, будто металл пытается выбрать, какую форму ему держать, и не успевает решить. Искры пробегали по стыкам, не ярко, а зло, коротко, как нервные подёргивания.

Я перестал считать отдельные атаки. Они слились в одно непрерывное давление. Каждый мой шаг требовал усилия. Каждый разворот — решения. Нельзя было просто «переждать» волну: волны больше не было.

Стало тяжелее держать равновесие. Как дыхание начало сбиваться не от усталости, а от постоянных микроперегрузок. Защита перестала быть чем-то надёжным и стала задачей, которую нужно удерживать вручную.

Они не пытались пробить меня здесь и сейчас. Они пытались заставить систему, мою систему, сорваться. Довести до точки, где либо щит не успеет закрыться, либо доспех примет форму, в которой больше не сможет компенсировать отдачу.

Я сжал фон ближе к телу, убрал всё лишнее, оставив только движение и тайминг. Как ни крути, а хотелось ещё пожить, даже под градом атак.

— Ладно, — сказал я вслух, сам не ожидая, что голос не дрогнет. — Значит, по-взрослому.

И сделал шаг вперёд, прямо в сжимающееся кольцо.

Удар впечатлил.

Сразу несколько стихий, сразу с разных сторон. Защита не принимала импульс, она пыталась удержать форму под нагрузкой, которую ей навязали. Словно кто-то обхватил доспех руками и начал сжимать — медленно, методично, без шансов выскользнуть.

Огонь прошёлся по верхнему слою, не прожигая, а нагревая до потери жёсткости. Следом пришла вода — не потоком, а вязкой плёнкой, которая снимала резкие перепады, лишая щит возможности «оттолкнуть» удар. Земля добавила давление снизу, как клин, вбитый под ребра. Ветер не бил — он вытягивал, тянул защиту в стороны, заставляя её растягиваться и тоньше ложиться на суставы. Свет ослеплял не меня — контуры, и от этого защита, как ни странно, реагировала медленнее, будто её «глаза» тоже залепили. Тьма пришла последней, как грязь: она цеплялась к энергетическим линиям и мешала им смыкаться.

Доспех вспыхнул по швам.

Не равномерно — пятнами.

На мгновение показалось, что я вижу его изнутри: сеть линий, узлы, связки. И эта сеть начала светиться неровно, будто по ней пустили ток, а часть дорожек уже подгорела. Где-то полыхнуло ярко — как хороший контакт. Где-то свет не дошёл вообще. Там, где свет не дошёл, возникли пустоты.

Сначала маленькие, как отвертия от иглы. Я успел подумать: «плевать, переживу». И тут они начали расширяться. Нагрузка заставляла схему перераспределяться, и она не находила куда уходить. Энергия металась по контуру, искала обходы, и каждый обход нагревал узлы ещё сильнее.

Следующий толчок пришёл точно в тот момент, когда защита пыталась сомкнуться.

И она… не выдержала.

Не было взрыва, хлопка, красивого разлёта осколков. Внешний защитный слой просто исчез, как перегоревшая схема. Как линия, по которой больше не идёт ток. На мгновение вокруг меня стало пусто — физически пусто — и этот вакуум длился долю секунды, но в нём успели уместиться все последствия.

Отдача ушла внутрь.

Я почувствовал её тупым ударом во всё тело сразу, будто мне на грудь поставили плиту и качнули. В глазах на миг потемнело. Дыхание сбилось потому что организм попытался вдохнуть и наткнулся на собственный спазм. Рёбра отозвались гулом, словно по ним провели тяжёлой ладонью.

Я выдохнул сквозь зубы.

Не позволил себе сделать шаг назад.

Враг почувствовал. Я увидел это по движению. Те, кто до этого работал «по схеме», резко сократили дистанцию. Фиксаторы потянулись ко мне быстрее. Ударные начали заходить шире, как волки, которые увидели кровь. Младшие боги на секунду даже перестали мешать друг другу — слишком вкусным показался момент.

Я не дал им времени.

Я вошёл в ближний бой так, будто сам выбрал этот момент.

Первого, кто потянулся ко мне с фиксацией, я срубил ещё до того, как его печать сомкнулась. По предплечью, где вся их уверенность превращается в мясо и кость. Он дёрнулся, попытался отступить — я шагнул следом и добил в упор, коротко, без размаха.

Второй пошёл с ударом в голову — я встретил его клинком по локтю, ломая сустав, и тут же пошёл дальше, не задерживаясь, будто это был не человек, а дверь, которую нужно выбить. Третий оказался слишком близко: он не успел поднять защиту, и я пробил его корпусом, врезался плечом, сбил на песок и добил ударом вниз, пока рядом ещё не сомкнулась чужая сетка.

Кровь брызнула на металл.

Доспех отозвался искрами, как будто ему это не понравилось.

— В очередь, — выдавил я, с трудом удерживая дыхание ровным. Голос вышел хриплым, но живым. — Не переживайте… моих сил на всех хватит.

Я сам услышал, насколько это звучит нагло, и это было правильно. Им нельзя было дать почувствовать, что я стал слабее. Нельзя было дать им вкусить мысль: «он ломается». Они могли продавить меня не силой, а уверенностью.

Я вырезал ещё двоих, жёстко, по самому простому: шаг, удар, добивание. Не красиво, не героически. Как работа на скорости, где каждая задержка — шанс для следующей фиксации.

И только когда ближайшее кольцо на миг дрогнуло от потери узла, я позволил себе одну короткую мысль.

Внешний слой ушёл.

Назад его уже не вернуть.

А значит, дальше придётся стоять на том, что осталось — на теле, на остатках защиты, на опыте и упрямстве.

Я поднял клинок выше и снова шагнул вперёд, чтобы они вспомнили: даже без слоя я всё ещё тот, кто бьёт первым.

Огонь пришёл волной. Словно давление температуры, когда воздух перестаёт быть средой и становится средством передачи боли. Энергетические импульсы шли следом, короткими, рваными толчками, будто кто-то бил не по мне, а по самому факту моего существования в этой точке. Без пауз. Без проверки. Просто — давить, пока не лопнет.

Я держал. Пока мог.

Один из ударов пришёл сбоку, снизу, под углом, который раньше гасился автоматически. Я понял, что что-то не так, ещё до того, как почувствовал боль: доспех не ответил привычным смягчением, не «подхватил» нагрузку. Он пропустил.

Металл на рукаве потемнел.

Не мгновенно — как перегретая сталь, которая сначала теряет блеск, затем цвет. Я увидел это краем глаза: поверхность пошла волнами, словно под ней кипела жидкость. Следующий импульс ударил туда же, и рукав поплыл.

Металл потерял форму, стек вниз, и в следующий момент я уже не чувствовал границы между доспехом и рукой. Было ощущение, будто кто-то прижал к коже раскалённый слиток и медленно провёл им вдоль мышц. Боль не вспыхнула — она развернулась, тяжёлая, вязкая, заполняющая всё сразу.

Остатки защиты вплавились в плоть.

Я почувствовал, как металл вошёл в мышцы, как он прожёг до кости, как сухожилия дёрнулись сами по себе, пытаясь уйти от того, от чего уйти нельзя. Рука на мгновение перестала быть моей — она стала источником жара, от которого хотелось отдёрнуться, но бежать было некуда.

Я не закричал. Даже не стиснул зубы — просто выдохнул резко, коротко, так, будто выбивал из себя лишний воздух. Мир сузился до шага вперёд. До цели. До того, кто оказался ближе всех в этот момент.

Я шагнул вперёд.

Ближайший противник как раз начал поднимать фиксацию — видел меня уже не как угрозу, а как цель, которая «ломается». Я ударил раньше, чем его печать сомкнулась. Клинок вошёл под ключицу, провернулся, и вышел с другой стороны. Я не стал смотреть, как он падает — просто вырвал оружие и пошёл дальше.

Рука горела.

Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но я держал её в работе потому что если остановлюсь, она станет всем, что я буду чувствовать. А мне нужно было чувствовать пространство, тайминг, шаги.

Я убил ещё одного — коротко, в корпус. Третьего — по ногам, добивание вниз. Всё это заняло секунды, но каждая секунда тянулась, как густая смола.

Я выдохнул снова и сказал сквозь зубы, почти без голоса:

— В очередь.

Слова были не для них.

Для меня.

Чтобы напомнить: пока я иду вперёд, это очередь. Пока я двигаюсь — это бой, а не казнь. Независимо от результата — фарш уже сделан, и провернуть его назад всё равно не получится.

Рука дрожала, но держала клинок.

Этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Он пошёл слишком близко.

Не из толпы — выделенный, тяжёлый, плотный по фону. Из тех, кто не кидает заклинания из-за спин и не ждёт, пока кто-то другой сломается первым. Дорогая броня, уверенный шаг, чужая сила вшита в движение так, что даже песок под ногами ведёт себя иначе — приминается, как под прессом.

Элитный. Младший бог или тот, кому дали почти божественный ресурс — разницы уже не было. Я видел одно: он решил, что мой доспех повреждён, а значит, я почти труп.

Он не кричал. Не читал речи. Просто дожал дистанцию, пытаясь встать так, чтобы я не смог развернуться, чтобы мои щиты не успели перестроиться. Оскалился на ходу, будто в этом есть смысл, и поднял руку для удара, который должен был поставить точку.

В этот момент я понял, что ещё немного — и меня действительно закроют.

Просто сделают так, что мне некуда будет поставить ногу. А дальше всё решит масса.

Я втянул воздух и потянул энергию из оставшихся потоков так, как тянут верёвку, когда на другом конце висит жизнь. Не красиво. Не широко. Плотно. Узко. В одну точку. Под кожу, под доспех, в мышцы, в ту руку, которая ещё держала клинок, несмотря на жар вплавленного металла.

Доспех вздрогнул, будто возмутился.

Я почувствовал, как он пытается распределить нагрузку, но ему уже нечем. Он не был бронёй , а стал частью тела, и тело трещало по швам.

Противник шагнул ещё раз, поднимая силу.

Я поднял ладонь — свободную, ту, что ещё могла слушаться без задержки — и сжал импульс так, будто сжимаю воздух в кулак.

Чистое давление, собранное до состояния, когда оно перестаёт быть «энергией» и становится инструментом разрушения.

Удар вышел коротким.

Без вспышки. Без света. Без красивой дуги.

Просто щелчок, словно лопнула струна.

Тело противника не «полетело» и не «разорвалось» эффектно. Оно перестало держать форму. На его месте на долю секунды появилась мутная, тяжёлая взвесь — словно воздух не успел понять, что именно должен удерживать, и с опозданием отпустил. Броня потеряла смысл первой, затем остальное.

На песок рухнули обрывки того, что секунду назад называлось врагом.

Месиво. Без деталей. Без романтики.

Я моргнул. Раз. Второй.

На долю секунды вокруг стало тише, даже моё тело на мгновение задержало реакцию, проверяя: я ещё здесь? Я ещё двигаюсь?

Я выдохнул, и слова вышли сами, устало, почти буднично, как комментарий к чужой неудачной идее:

— Фарш невозможно провернуть назад.

Никто не рассмеялся. Не оценил шутки. Ну и чёрт с ними.

Толпа не отступила. Не дрогнула. Они просто сделали то, зачем пришли: сомкнули шаг.

Сразу плотнее, ближе.

Как вода, которая нашла щель и теперь лезет в неё всем объёмом.

Я почувствовал это физически: давление на щиты выросло, фиксации пошли чаще, сектора закрывались быстрее. Они видели, что я ещё могу убивать. Значит, нужно было не дать мне выбрать цель.

Мне оставалось одно — продолжать.

Не потому что я верил в чудо.

Потому что чудо в этой ситуации выглядело просто: ещё один шаг вперёд.