Мёртвые души 11. Финал

Глава 19

Я ушёл серией коротких смещений — шаги, втиснутые между ударами. Пространство отзывалось жёстко, с задержкой, как если бы его тянули в разные стороны. Я не давил. А просил ровно столько, сколько можно взять без разрыва. Каждое смещение — экономия и риск одновременно.

Высший не преследовал.

Он оставался там, где стоял, и это ощущалось отчётливо. Он видел перекос в моей подпитке, чувствует, что ресурс уходит, и знает: время теперь работает на него. Давления от него не было, и именно это напрягало сильнее всего.

Младшие берут работу на себя.

Тьма расползается по земле, не волной — пятнами, цепляясь за рельеф, влезая в трещины, пытаясь замкнуть пространство между мной и следующей точкой. Она не душит, не ломает — она задерживает, ворует секунды, делает каждый шаг тяжелее.

Я разорвал контакт.

Удар вниз, по грунту. Взрыв короткий, плотный, с выбросом камня и пыли, чтобы сбить линии фиксации. Падаю за гребень, позволяя телу прокатиться по склону, доспех принимает удары, гасит, но уже без запаса. Земля хрустит на зубах, пыль забивает дыхание.

Я ушёл «ломаной» траекторией.

С резкими сменами направления, чтобы тьма не успевала выстроить коридор. Смещение — шаг — рывок — снова шаг. Каждый раз с проверкой: есть ли отклик, не тоньше ли поток, чем секунду назад.

Последний взгляд — короткий, через плечо.

Раненный бог чувствует себя не очень. Его структура держится, но уже с перекосом, тень вокруг него рвётся неровно. Второй цел, напряжён, тянет больше, чем должен. Высший остаётся на месте. Он не двигается и не скрывает этого. В его позе — уверенность человека, который знает что делает.

Он уверен, что я далеко не уйду.

Я тоже это понимал.

И именно поэтому уходил сейчас, пока мог выбирать направление, а не только скорость.

Смещение выбросило меня жёстко.

На открытую площадку, будто пространство само решило, что дальше выбирать не будет. Я успел выровняться в последний момент, гася удар о землю коленом и ладонью. Доспех откликается с задержкой, неприятной, вязкой — ещё один маркер того, что запас прочности стал короче.

Фон здесь плохой.

Рваный, нестабильный, с провалами и всплесками, как плохо сшитая ткань. Магия цепляется неохотно, будто каждое действие нужно уговаривать отдельно. Я выпрямился, втянул дыхание глубже, проверяю отклик реакторов — два живых, но работают не в унисон, каждый тянет в свою сторону. Пока держат.

И сразу — движение впереди.

Пыль начинает оседать иначе, как если бы под ней кто-то шёл, не спеша и не скрываясь. Контуры проступают постепенно: сначала силуэты, затем детали, затем плотность присутствия.

Меченные.

Много. Не пятёрка и не отряд быстрого реагирования — полноценная группа, растянутая по фронту, с флангами и резервом. Они выходят спокойно, без крика, без попытки напугать. Движения отработанные, уверенные, будто эта точка была в маршруте заранее.

А потом я вижу вторую линию.

Адские гончие.

Я таких ещё не встречал.

Низкие, вытянутые, с непропорционально длинными передними лапами и грудной клеткой, будто их тянули вперёд. Шкура плотная, тёмная, с проплешинами, сквозь неё просвечивает красноватое, пульсирующее нутро. Головы узкие, пасти слишком широкие, зубы неровные, как если бы росли без очереди. Глаза — тусклые, без зрачков, но смотрят точно, фиксируя движение, а не форму.

Они не рычат.

Дышат часто, резко, и от каждого выдоха воздух перед мордой искажается, будто нагрет. Когда одна из них переступает лапой, я чувствую, как под ногами отзывается земля.

Пахнет серой, горячим металлом и чужой кровью.

Меченные расходятся, освобождая им место. Не как хозяева, а как обслуживающий контур. Гончие выходят вперёд, выстраиваясь полукольцом, хвосты низко, головы чуть наклонены — готовность к броску, но не раньше команды.

Я стою, не ускоряясь.

Внутри всё уже собрано. Усталость есть, потери есть, фон дрянной — но выбора нет. Эта точка стала новой линией. И если я её не удержу хотя бы на мгновение, дальше будет только хуже.

Я сжимаю клинок крепче и чувствую, как доспех перестраивается, принимая неизбежное.

Похоже, они решили не ждать.

Враги двигались иначе, чем всё, с чем мне приходилось иметь дело раньше.

Вытянутые тела почти не поднимаются над землёй — не крадутся, а скользят, как если бы лапы были лишь формальностью. Кожа тёмная, плотная, с матовым блеском, напоминающим обугленный металл. Не чешуя, не шерсть — что-то среднее, будто поверхность постоянно переживала нагрев и остывание. В местах сгибов она треснута, и из этих трещин пробивается красноватое свечение, пульсирующее в такт их дыханию.

Пасти широкие, неправильные. Я не вижу языка — внутри только жар, плотный, густой, как если бы кто-то держал там раскалённый уголь. Зубы неровные, не для разрыва, а для удержания. Глаза мутные, но взгляд цепкий. Они не смотрят — они считывают.

И самое неприятное — они не издают ни звука.

Ни рыка, ни воя, ни дыхания в привычном смысле. Только ощущение давления, когда одна из них смещается, и фон вокруг неё чуть «проседает». Они чувствуют энергию. Не запах, не форму — сам факт наличия.

Первая атака начинается без сигнала.

Гончие идут волной, сразу все, не выбирая целей и не разбегаясь. Просто движение вперёд, плотное, уверенное, как если бы расстояние между нами для них не имело значения. Меченные остаются позади, удерживая дистанцию, готовые вмешаться, но не мешающие. Это не их бой — по крайней мере, пока.

Я встречаю первую на автомате.

Клинок режет по диагонали, на уровне плечевого сустава. Удар проходит, но не так, как должен: лезвие будто вязнет, а вместо крови — всплеск жара. Гончая отшатывается, но не падает, тут же смещаясь в сторону, освобождая место следующей.

Вторая прыгает ниже, целясь в ноги. Я сбрасываю вес, ухожу в полшага, короткий импульс в землю — не заклинание, а толчок, чтобы сбить траекторию. Её разворачивает, она пролетает мимо, задевая доспех боком. Контакт короткий, но я чувствую, как по металлу проходит волна тепла, неприятная, липкая.

Я не трачу магию широко.

Короткие импульсы. Минимум оформления. Всё, что можно сделать телом и клинком — делаю так. Реакторы отзываются рывками, подпитка идёт неравномерно, будто кто-то дёргает кран. В один момент энергии достаточно, в следующий — приходится компенсировать мышцами и инерцией.

Третья и четвёртая заходят одновременно.

Я принимаю одну на клинок, вторую — на доспех, разворачиваясь корпусом. Удар приходится в плечо, металл выдерживает, но отдача проходит, и на мгновение в руке немеют пальцы. Я сжимаю зубы, доворачиваю удар, вгоняя лезвие глубже, до самого основания шеи. Гончая дёргается, падает, но даже на земле продолжает шевелиться, будто тело ещё не получило приказ остановиться.

Они не боятся.

Не отступают. Не реагируют на потери. Просто продолжают идти, одна за другой, заполняя пространство.

Я отступаю на шаг, потом ещё на один, удерживая фронт узким, чтобы не дали зайти с боков. Меченные за спинами гончих уже начали движение — чувствую это краем восприятия, но пока не лезут. Ждут, когда я устану.

Энергия снова дёргается. Доспех не сразу закрывает микроповреждение на бедре, и я ощущаю, как по коже проходит горячая линия — не боль, а предупреждение.

Я понимаю главное: если я сейчас дам слабину — гончие первыми почувствуют это.

В какой-то момент я перестаю пытаться удержать всё сразу.

Это не решение, а сдвиг. Почти физический. Я больше не «держу» энергию вокруг себя, не стараюсь сгладить каждый скачок, каждую просадку. Это слишком дорого. Слишком много уходит в пустоту. Вместо этого я собираю поток в узкий контур — ближе к позвоночнику, к плечам, к рукам. Туда, где он действительно нужен.

Остальное — отпускаю.

Фон перестаёт быть ровным. Где-то он рвётся, где-то проваливается, но мне больше не важно, что происходит за пределами этого узкого коридора. Доспех принимает не всё. Я больше не гашу каждый удар. Я позволяю части пройти, если знаю, что могу пережить.

Удары становятся реже.

Зато каждый прицельный.

Я встречаю очередную гончую не рубящим движением, а колющим. Не в корпус, а в основание черепа, туда, где сходятся линии её внутреннего жара. Лезвие входит без сопротивления, будто я попал в заранее подготовленную щель. Тварь падает сразу, без конвульсий. Следующая — через полшага, в момент разворота. Ещё одна — в прыжке, когда она на долю секунды теряет контроль над телом.

Без рывков. Без эффектов.

Просто работа.

Гончие начинают гибнуть одна за другой. Они больше не успевают. Я перестал реагировать на них, а начал опережать. Они всё ещё чувствуют энергию, но теперь она собрана так плотно, что для них это не поле, а лезвие.

Меченные это понимают не сразу.

Первые падают, пытаясь поддержать гончих: фиксация, короткое подавление, попытка поймать мой темп. Я не отвечаю им заклинаниями. Клинок. Удар. Смещение на шаг. Ещё удар. Я не вхожу в затяжные связки. Не добиваю, если вижу, что цель уже не поднимется.

Половина из них падает в течение короткого отрезка, который я даже не считаю временем.

Оставшиеся начинают отходить. Не бегут — пятятся, сохраняя строй, но уже без уверенности. Гончие, что ещё живы, сбиваются, теряют волну, начинают мешать друг другу. Их атаки становятся рваными, несогласованными.

Я мог бы пойти дальше.

Мог бы добить всех.

Но я не делаю этого.

Ресурс слишком ценен. Энергия всё ещё идёт рывками, доспех восстанавливается медленно, и я чувствую, как тело начинает накапливать усталость. Я отступаю на шаг, потом ещё на один, не поворачиваясь спиной, удерживая контур до последнего момента.

Когда я смещаюсь, поле боя уже не пытается удержать меня.

Контроль восстановлен.

Не над врагом — над собой.

Я ухожу не потому, что меня выдавили.

Я ухожу потому, что бой закончен.

Шаг за шагом, не ускоряясь, я разрываю дистанцию. Поле боя остаётся позади — неровным пятном смерти и выжженной энергии. Тела Меченных лежат там, где упали. Гончие — там, где их настиг клинок. От некоторых остались только обугленные контуры на песке, будто их выжгли из мира грубой рукой. Тьма, которой они пользовались, не рассеивается сразу — она цепляется за землю, сворачивается клочьями, будто не желает уходить без хозяев.

Я не оглядываюсь.

Мне не нужно подтверждение.

Подпитка ощущается рвано. Поток идёт с перебоями, будто сердце мира сбилось с ритма. Иногда он накатывает плотной волной, иногда срывается до тонкой струи. Доспех подстраивается, но делает это жёстко, без прежней мягкости. Восстановление идёт медленно, словно каждое микроповреждение теперь требует осознанного разрешения.

Тело живо.

Это главное.

Я чувствую каждый шаг. Накопленную усталость в суставах, тугую отдачу в плечах, напряжение в позвоночнике. Но ничего критичного. Всё ещё в пределах допустимого. Всё ещё под контролем.

Я жив.

И это не победа — это состояние.

Мысль о реакторах возвращается не паникой, а сухой фиксацией. Второй выключен. Не подавлен, не экранирован — именно выключен. Значит, они нашли подземный город. Значит, действуют уже не наугад. Значит, кто-то там умеет работать быстро и точно.

Высшие не спешат добивать.

Им это и не нужно.

Они режут питание.

По частям.

Я иду дальше, выбирая маршрут не по удобству, а по фону. Обхожу зоны, где пространство «глухое», где смещения требуют больше усилий. Держусь ближе к рельефу, к разломам, к старым плитам — там энергия ведёт себя честнее, без сюрпризов. Каждый шаг — расчёт, но без суеты. Суете здесь не место.

Я всё ещё жив.

Но времени почти не осталось.

Они не будут бросаться в лоб. Не будут тратить богов впустую. Они уже поняли, что прямым давлением меня не сломать быстро. Значит, продолжат делать то, что работает: отключать, изолировать, обрезать. Реактор за реактором. Источник за источником.

Если так пойдёт дальше, вопрос решится сам.

Не в мою пользу.

Я останавливаюсь на мгновение, позволяя фону стабилизироваться хотя бы частично. Слушаю мир, слушаю себя, слушаю остаточный отклик реакторов. Картина складывается чётко и без иллюзий.

Следующий ход должен быть ломающим.

Не сильным. Не эффектным.

Ломающим правила.

Иначе они просто выключат меня по частям — аккуратно, методично, без лишнего шума.

Я двигаюсь дальше, уже зная: следующей возможности на ошибку может не быть.

Я выхожу к месту входа в первый подземный город и сразу вижу, что здесь не церемонились.

Плита, закрывавшая спуск, вскрыта грубо — не разобрана, не снята, а именно проломлена. Кромки обвалены внутрь, будто по ним били с избыточной силой, не заботясь о сохранности. Камень треснул радиально, сколы ещё свежие, острые. Пыль не успела осесть, её подхватывает слабое движение воздуха из тоннеля.

Я останавливаюсь на мгновение, прислушиваясь. Фон здесь другой. Не пустой — именно повреждённый. Реактор молчит, и это чувствуется не как тишина, а как отсутствие привычного давления. Будто из пространства вынули опору.

Спуск в тоннель узкий, стены исцарапаны, местами оплавлены. Пыль висит слоями, цепляется к губам, хрустит на зубах. Пахнет каменной крошкой и озоном — резкий, сухой запах, который всегда остаётся после работы чужой магии. Не моей. И не той, что здесь была заложена изначально.

Я иду вниз без спешки, но и без остановок. Каждый шаг отдаётся чуть тяжелее, чем должен. Это не рана и не усталость — это отсутствие подпитки. Когда реактор работает, тело даже не замечает, сколько энергии тратит на мелочи. Сейчас замечает всё.

Зал реактора встречает меня разрухой.

Опоры, которые должны были держать свод, частично разбиты. Не обрушены полностью — именно разбиты, так, чтобы конструкция осталась стоять, но потеряла устойчивость. Плиты пола сдвинуты, некоторые провернуты, как если бы их толкали не снизу, а сбоку. Кабельные и канальные жгуты оборваны, концы оплавлены, местами просто вырваны из гнёзд.

Работали быстро. И без желания разбираться.

Ядро реактора лежит в стороне, у дальней стены. Не расколото, не повреждено критически, но вырвано из узла. Его поверхность матовая, без привычного внутреннего свечения. Оно не мертво — оно просто не на месте.

Центр зала пуст. Там, где должно было быть ядро, — рваный круг печати. Часть символов выжжена, часть смазана, линии разорваны в нескольких местах. Печать не разрушена окончательно, но и не держит форму. Она выглядит как рана, которую оставили открытой.

Я чувствую это. Пока реактор молчит, энергия уходит быстрее, чем приходит. Руки чуть тяжелее, чем нужно. Во рту сухо, будто я долго шёл без воды. Доспех всё ещё держит форму, но работает жёстче, с задержкой, как плохо настроенный механизм.

Внутренний таймер тикает без звука. Я не считаю секунды — просто знаю: каждый лишний момент здесь стоит мне ресурса, который потом может понадобиться в бою.

Я обхожу зал по кругу, внимательно глядя на следы. Удары не выверенные, но и не хаотичные. Здесь не пытались уничтожить реактор. Здесь его отключали. Быстро. Грубо. С расчётом на то, что времени на ремонт у меня не будет.

Кто бы это ни был, он понимал, что делает.

Я останавливаюсь у вырванного ядра и кладу на него руку. Холодное. Тяжёлое. Реальное. Оно всё ещё откликается — слабо, глубоко, будто ждёт, когда его вернут туда, где оно должно быть.

Я выпрямляюсь и смотрю на рваный центр зала.

Ладно.

Значит, игра перешла сюда.

Я присаживаюсь у центра зала и первым делом стягиваю фон ближе к телу. Не полностью — так, чтобы хватало на работу, но без лишних выбросов. Здесь и без меня слишком много следов, не стоит превращаться в маяк.

Центр печати выглядит плохо. Не катастрофа, но и не мелочь. Символы не просто повреждены — их срезали силой, не разбирая, что за чем держится. Типичная работа тех, кто знает, куда бить, но не собирается ничего восстанавливать.

Я вытаскиваю клинок и использую его не как оружие. Лезвие идёт плашмя, снимая обугленную корку с линий. Камень царапает металл, металл — камень. Искры летят коротко, сухо, без вспышек. Пахнет горячей пылью и старой энергией.

Где-то печать выжжена до основания, где-то просто сбита, как плохо нанесённая краска. Я не пытаюсь «рисовать» её заново. Это бесполезно. Печати не любят красоты — им нужна замкнутая логика.

Я замыкаю контур кусками.

Короткая связка. Проверка отклика. Ноль.

Чуть глубже. Ещё слой. Проверка.

Лёгкий отклик — есть.

Дальше — следующий фрагмент.

Работа идёт медленно. Потому что любое ускорение здесь аукнется потом. Я не заливаю энергию сразу — подкладываю её слоями, как раствор между камнями. Тонко. Терпеливо. Пока контур не перестаёт «плыть» под пальцами.

В нескольких местах печать проваливается — там, где удар пришёлся по узловым точкам. Я задерживаюсь именно на них, усиливаю связки, делаю обходные линии. Это не оригинальная схема, но рабочая. Печати всё равно, как она держится, если держится.

Когда внешний контур замкнут, я выдыхаю и даю первый импульс.

Реактор откликается сразу.

Рывком.

Будто делает резкий вдох после долгого удушья. Поток идёт неровно, толчком, и я сразу чувствую, где печать не справляется. Один из узлов «кашляет» — энергия бьётся в него и пытается вырваться.

Я не жду.

Сразу врезаю страховку — короткую печать, для погашения избыточного давления. Поток сбивается, оседает, становится плотнее. Узел перестаёт дёргаться.

Второй импульс мягче. Третий — уже осмысленный.

Зал медленно меняется. Давление возвращается. Тело откликается почти сразу: сухость во рту уходит, руки перестают наливаться тяжестью. Доспех подстраивается, микротрещины затягиваются быстрее.

Я не встаю сразу. Сижу ещё несколько секунд, слушаю печать.

Она держит.

Не идеально, но стабильно. Если снова придут ломать — им придётся потратить больше времени. А время сейчас — самое ценное.

Я поднимаюсь, вытираю ладонь о бедро и смотрю на ядро, всё ещё лежащее у стены.

Ладно. Полдела сделано.