Мёртвые души 11. Финал

Глава 23

Доспех больше не был доспехом.

Он не собирал удары, не перераспределял нагрузку, не «подхватывал» движение. Он существовал как остаток идеи — обломки, вплавленные сегменты, клочья защиты, которые держались не по конструкции, а по инерции.

Каждый новый удар что-то делал с ним.

Один — оторвал пластину с бедра, и она улетела в сторону, оставив под собой обожжённую плоть и резкий холод, который пришёл не снаружи, а изнутри.

Другой — вплавил край нагрудника глубже, так, что металл больше не жёг, а стал частью боли — постоянной, тупой, без пиков.

Третий — сорвал защиту с плеча, и я почувствовал, как кость приняла удар напрямую, без посредников.

Металл был внутри меня.

Он тянул мышцы, мешал сокращению, резал при каждом движении. Где-то жёг, где-то, наоборот, забирал чувствительность, оставляя онемение, будто пальцы уже не мои.

Левая ладонь слушалась с задержкой.

Два пальца перестали чувствовать рукоять — я держал клинок по памяти.

Я отметил это как факт.

Не как проблему.

Боль перестала быть сигналом. Она стала фоном, как шум ветра или гул далёкого боя. Иногда она вспыхивала ярче — когда очередной кусок доспеха ломался или плавился — но я не реагировал. Реакция требовала ресурса, а его не было.

Я продолжал убивать.

Не сериями.

Не красиво.

Без попыток «зачистить сектор».

Один шаг — один враг.

Короткий поворот корпуса — удар в шею.

Полшага назад — клинок снизу в пах, где на броне часто экономят.

Смещение и локоть врага ломается под собственным импульсом.

Я не гнался за количеством.

Я убирал тех, кто мешал дышать.

Враги платили числом.

Они падали слоями — кто-то сразу, кто-то через несколько секунд, кто-то успевал понять, что умирает, и это понимание было хуже самой раны. Их было много. Слишком много, чтобы считать, но недостаточно, чтобы остановиться.

Я платил самой жизнью.

Каждое движение отзывалось внутри скрежетом, будто я двигаюсь с песком в суставах. В груди что-то тянуло при вдохе, и я дышал неглубоко, экономя целостность.

Доспех больше не защищал.

Он мешал.

Он тянул вниз.

Он был якорем, который нельзя сбросить.

Но и врагам он мешал — они не понимали, где заканчивается металл и начинается плоть. Их удары часто приходились в расплавленные участки, которые уже не были «уязвимыми» — они были бесполезными.

Я использовал это.

Подставлялся туда, где боль уже ничего не решала.

Берёг то, что ещё могло двигаться.

Где-то рядом разорвался очередной импульс, и меня качнуло. Я устоял, вбив каблук в песок, чувствуя, как через подошву проходит вибрация, доходит до колена и гаснет в бедре — там, где доспех уже не спорил с телом, потому что стал его частью.

Я выпрямился.

Медленно.

Не для врагов.

Для себя — чтобы поверить, что ещё стою.

Вроде "не упал".

Значит, бой продолжался.

Поле изменилось.

Оно осело, как оседает земля после долгого дождя: тяжело, неровно, с тянущей пустотой под ногами.

Тела лежали слоями.

Где-то — наваленными кучами, где удар был плотнее.

Где-то — разрозненно, будто их бросали на ходу, не успев добить.

Часть ещё жила: дергалась, тянулась, пыталась подняться, но ноги не слушались или туловище больше не собиралось в целое.

Кто-то стонал.

Кто-то хрипел, захлёбываясь собственной кровью или энергией, которая уже не находила контура.

Кто-то молчал — и это молчание было самым честным.

Я отметил это автоматически.

Примерно треть.

Не точная цифра — ощущение плотности.

Как если бы поле перестало быть сплошным и стало пористым: здесь пусто, там ещё держатся, здесь уже нечему сопротивляться.

Треть противников была мертва или выведена из строя.

Не победа.

Даже не перелом.

Потому что давление не снизилось.

Оно не стало слабее — оно стало иначе.

Ряды сдвигались, заполняя пустоты.

Те, кто шёл сзади, не ускорялись и не замедлялись — просто занимали места тех, кто упал.

Как вода.

Я видел, как линии замыкаются, как меняется шаг у новых групп, как они перестают учитывать раненых и начинают работать по тем же схемам, что и раньше, будто поле только что очистили от мусора.

Меня качнуло.

Ноги дрогнули от усталости, которая больше не пряталась. Колени подогнулись, и я поймал себя на том, что ставлю стопу не туда, куда хотел, акуда получилось.

Я переставил ноги сознательно.

Сначала левую.

Потом правую.

Медленно, с усилием, как если бы поднимал их не из песка, а из вязкой глины. В бёдрах отозвалось тянущей болью, в пояснице — тупым нажимом, будто кто-то положил туда тяжёлый камень.

Я выпрямился не сразу.

Дал телу секунду, чтобы согласиться с положением.

Секунду, чтобы дыхание выровнялось хоть на два удара. Последний меч потерялся уже давненько, но мой арсенал не ограничивался только клинками.

Копьё всё ещё было в руке.

Я чувствовал его хуже, чем раньше, всей рукой сразу, через остатки расплавленного металла и ноющую плоть. Но оно было здесь. Опора. Линия. Последний аргумент.

Я опёрся на него чуть сильнее, чем позволяла гордость, и тут же убрал лишнее давление — не дать врагам понять, что это не жест, а необходимость.

Поле смотрело на меня.

Сжатой массой, готовой снова двинуться.

Я не стал считать дальше.

Треть — это результат.

Остальное — работа.

Я стоял.

Пока стоял — бой продолжался.

Копьё перестало быть просто оружием.

Я понял это не сразу. В тот момент, когда шаг стал короче, чем планировалось, а вес ушёл не в стопу, а в плечо. Древко приняло его без возражений. Жёстко. Надёжно. Как принимают то, что давно должно было стать частью схемы.

Теперь я опирался на копьё между ударами.

Не демонстративно.

Не как раненый, который ищет костыль.

Просто как на точку баланса, вокруг которой можно выстроить движение.

Шаг — укол.

Смещение веса — срез.

Опора — толчок.

Я перестал «держать позицию». Я цеплялся за неё.

Бой стал короче.

Без длинных серий, без красивых связок. Удар — и сразу следующий. Не потому, что так эффективнее, а потому что дольше нельзя. Каждая лишняя доля секунды тянула энергию, которой уже не было в запасе.

Враги подходили ближе — не из смелости, а потому что понимали: дистанция больше не работает в их пользу. Я встречал их почти вплотную. Иногда настолько, что чувствовал тепло тел, запах металла, чужое дыхание, сбившееся от напряжения.

Копьё входило коротко.

В узел.

В плечо.

В горло.

Я не вытаскивал его сразу — использовал как рычаг, разворачивая противника, сбрасывая его под ноги следующему. Потом — резкий толчок, освобождение, новый укол.

Между ударами я опирался на древко.

Иногда — всего на мгновение.

Иногда — на полный вдох.

Оно держало.

Не жаловалось.

Не задавало вопросов.

В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не широко. Не весело. Просто — уголком рта, сквозь кровь и сухость губ. Враг шёл плотнее, шаги синхронизировались, давление снова росло, и в этом было что-то до смешного предсказуемое.

— Не переживайте, — сказал я вслух, не повышая голоса. — Я похороню вас всех без почестей, но с фейрверком.

Голос получился хриплым.

Слова — без интонации.

Как констатация.

Никто не ответил.

Они не реагировали.

Не замедлялись.

Не ускорялись.

Просто шли.

Я снова сместил вес на копьё, проверил опору — и пошёл им навстречу.

Мир начал расползаться не сразу.

Сначала — зрение. Края поля поплыли, как будто кто-то стёр чёткость грязной тряпкой. Контуры дрожали, противники двоились на мгновение, потом снова собирались в единое целое. Я моргнул — не помогло.

Потом — звук.

Удары, которые раньше отзывались гулом в груди, стали глухими, будто я слышал их через слой плотной ткани. Крики, команды, треск магии — всё ушло на второй план. Остался только низкий, вязкий фон, похожий на давление воды на уши, когда ныряешь глубже, чем привык.

Мир словно опустился под воду.

Движения замедлились. Я по-прежнему видел, как враг замахивается, но между «увидел» и «ответил» появилась лишняя пауза. Малая. Опасная. Та самая, за которую обычно платят жизнью.

Я продолжал тянуть энергию.

Аккуратно, как тянут последний глоток из почти пустого сосуда, стараясь не треснуть стенки.

Реакторы отзывались тяжело, с сопротивлением. Потоки стали жёсткими, будто энергия больше не хотела идти, будто каждый импульс приходилось вырывать из сцепленных пальцев. Доспех уже не «подхватывал» — он просто существовал, как слой боли между мной и миром.

Я сделал шаг. Потом ещё один.

Копьё приняло вес.

Я выровнялся.

И в этот момент…

Отклик исчез.

Словно кто-то выдернул штекер из самой глубины. Без предупреждения. Без инерции. Один миг — и третьего потока больше не было. Пустота. Глухая, сухая, абсолютная.

Тело отреагировало раньше, чем мысль.

Судорога прошла снизу вверх, резко, жестоко. Ноги подкосились, пальцы сами разжались, и копьё едва не выскользнуло из руки. В позвоночник будто вбили клин, заставив выгнуться, задержать дыхание, потерять ритм.

Зрение окончательно поплыло.

Мир дёрнулся, накренился, ушёл в сторону. Колени дрожали от отказа системы, которая больше не справлялась с нагрузкой.

Третий реактор был выключен.

Я это не понял.

Я это ощутил.

Как вырванный нерв.

Как пустоту там, где ещё секунду назад была опора.

Я остался стоять.

Я даже не сразу понял, что сплюнул — просто почувствовал во рту тёплую горечь и позволил ей стечь вниз. Песок у ног потемнел. Ненадолго. Его тут же затоптали.

Я стоял. Формально — стоял. По факту — держался на упрямстве и копье, которое перестало быть оружием и стало костылём. Ноги подгибались с задержкой, будто сигнал до них доходил через повреждённую линию. Каждый шаг приходилось подтверждать усилием, как чужой.

Щитов почти не осталось.

Где-то ещё держались остатки аварийных слоёв, но они не гасили удар. Они лишь сообщали телу, что удар был. Иногда — уже после того, как боль доходила.

Доспеха больше не было.

То, что когда-то распределяло нагрузку, принимало на себя перегрев, выравнивало микроповреждения, теперь стало частью меня. Металл вплавился в мышцы, в сухожилия, в кости. Я чувствовал его не как броню, а как инородное тело — тяжёлое, горячее, мёртвое. Оно не защищало. Оно мешало умирать слишком быстро.

Враги это почувствовали.

Давление изменилось. В богах проснулась наглость. Они пошли ближе. Удары стали короче, злее, направленнее. Больше не было осторожных проверок, больше не было разведки боем. Они били туда, где раньше не рисковали: в корпус, в шею, в голову.

Один удар прошёл вскользь — по плечу. Я едва успел провернуть корпус, но даже так внутри что-то хрустнуло. Не кость. Что-то глубже. Я не стал проверять.

Второй удар я принял копьём. Древко треснуло, но выдержало. Я ответил автоматически — коротко, без замаха, просто потому что иначе не успел бы. Противник упал, и на его место тут же встал следующий.

Я видел это краем глаза.

Мир сузился до нескольких метров вокруг. Всё дальше было неважно. Там могли стоять Высшие, могли готовиться новые волны — сейчас это не имело значения. Значение имело только то, выдержу ли я ещё один шаг.

Я тянул оставшийся поток.

Последний.

И он уже не поднимал на ноги. А просто не давал рухнуть сразу.

Осознание пришло без паники.

Продолжать в таком темпе невозможно.

Тело больше не конвертировало усилие в результат.

Ещё немного — и любое движение станет лишним.

Ещё немного — и даже упрямства не хватит.

Я всё ещё стоял.

Но это уже был не бой.

Это был обрыв, к которому я подошёл вплотную.

Масса впереди дрогнула.

Не от страха — от команды, которую никто не произносил вслух. Просто те, кто давил на меня минуту назад, внезапно начали отступать на полшага, потом ещё на полшага. Кто-то разворачивался боком, кто-то опускал оружие, кто-то наоборот подтягивал ремни и проверял амулеты, будто собирался стать свидетелем, а не участником.

Пыль ещё стояла стеной. В ней мелькали силуэты, вспышки, обрывки чужих печатей. И всё это постепенно отходило назад, освобождая коридор.

Я не обрадовался.

Даже не успел подумать «наконец-то». Внутри было пусто, и в этой пустоте любой лишний звук казался подозрительным. Я просто стоял, опираясь на копьё, и пытался не потерять равновесие, пока мир вокруг меняется без моего участия.

Кто-то из Меченных прошёл мимо, не глядя на меня. Ушёл в сторону, как будто я уже не цель. Будто цель сменилась.

Тишина пришла не сразу. Она накрыла постепенно, вытесняя шум боя, как вода вытесняет воздух из трещины. Сначала стихли крики, потом — команды, потом — скрежет металла. Остались только редкие стоны тех, кто ещё дышал, и шуршание песка, который оседал на горячий камень.

Я поднял голову.

Они шли.

Две фигуры. Не торопясь. Не прячась за строй. Не пытаясь впечатлить.

Уверенность их шагов раздражала сильнее любой угрозы. Ни ускорения, ни суеты. Они шли так, как идут хозяева по собственной земле, когда им надо посмотреть на результат работы.

Каждый шаг будто сглаживал пространство. Вокруг них пыль ложилась вниз быстрее, воздух становился чище, линии мира — ровнее. Я чувствовал это кожей, тем местом внутри, где раньше отзывались щиты.

Щитов уже не было, но ощущение осталось. Как боль на месте старой раны.

Первый Высший шёл чуть впереди. Плечи расслаблены. Руки опущены. Взгляд не бегает. Он не высматривал слабое место. А просто смотрел на меня — ровно, без эмоций.

Второй держался на полшага сзади, как тень. Чуть в стороне, чтобы видеть всё: поле, трупы, обломки, мою стойку, моё дыхание. Его взгляд был холоднее. Как у человека, который привык считать потери не «жалко/не жалко», а «достаточно/недостаточно».

Между нами лежало поле.

Горы тел. Смятые доспехи. Перемолотый песок, тёмные пятна, которые уже начинали подсыхать. Обломки печатей, распоротые жгуты энергии, чужая грязь, прилипшая к воздуху. И — копьё, на которое я опирался так, будто оно удерживало не только меня, но и весь этот мир от окончательного срыва.

Я понимал, как выгляжу.

Почти без доспеха. Точнее — с доспехом внутри. Рука, в которую вплавилось то, что должно было защищать, дрожала мелко и постоянно, как от холода. Плечо просело. Дыхание сбивалось. Глаза приходилось держать открытыми усилием, будто веки стали тяжёлыми камнями.

Я смотрел на них снизу вверх. Потому что я уже не мог распрямиться до конца.

И в этот момент пришло простое, сухое понимание.

Дальше не будет волн.

Не будет «ещё немного».

Не будет обмена ударами.

Не будет привычной войны, где можно выиграть ритмом, таймингом, упрямством.

Предел достигнут.

И этот предел не про силу. Не про выдержку. Не про то, сколько тел лежит вокруг.

Он про то, что теперь они решат, сколько мне позволено жить.

Я сильнее сжал копьё, чтобы пальцы не разъехались, и сделал вдох, который дался как чужой.

Высшие подошли ближе.

И толпа за их спинами затихла, как на казни.

Я стоял и слушал собственное дыхание.

Оно было громче, чем шаги Высших. Громче, чем шорох песка. Громче, чем редкие стоны за спиной. Рваное, сухое, с паузами, в которые организм пытался решить — вдохнуть ещё раз или сэкономить.

Рука на копье дрожала. От перегруза. От того, что мышцы больше не держали форму сами и требовали команды на каждое движение. Я дал им эту команду. Простую.

Стоять.

В голове не было паники. Паника — роскошь. Она нужна тем, у кого есть силы на чувства. У меня были другие задачи: не упасть, не дать взгляду поплыть, не проморгать момент, когда они ударят.

Я признал очевидное так же спокойно, как признают погоду.

Я не вытяну бой в прежнем виде.

Дальше никто не будет выставлять цену за ошибки. Я уже чувствовал, как тело работает на остатках, как суставы держатся на воле, как кровь изнутри пытается выйти наружу через любой слабый участок.

Один реактор — мёртв. Второй — мёртв. Третий — только что выключили. Четвёртый… если он ещё есть, он где-то далеко, за чужой клеткой, за чужими руками, за чужим расчётом.

Система.

Вот что стояло напротив меня.

Не толпа. Не боги. Не Меченные. Система, которая учится и делает выводы. Которая не злится, не торопится, не промахивается из-за эмоций. Она не обязана быть красивой. Ей достаточно быть рабочей.

Я глянул на поле вокруг.

Треть их лежала здесь. В песке. В обломках. В тишине.

И всё равно их стало не меньше.

Потому что они не считали это потерями так, как считаю их я. Для них это расходный материал. Для них это арифметика. Вложили — сняли — вложили ещё.

Я снова перевёл взгляд на Высших.

Они подошли достаточно близко, чтобы видеть детали: как металл стал частью моей руки, как доспех держится на честном слове и упрямстве, как копьё стало опорой, а не оружием.

Они не торопились, и это было хуже любого крика.

Они могли позволить себе время.

И всё же я был жив.

До сих пор.

Я ощущал это почти физически, как кость, которая не должна была держаться, но держится. Как узел, который должен был порваться, но не порвался.

Я видел, что для них это стало неудобством.

Они хотели закрыть вопрос быстрым решением — армией, волнами, клеткой, оборвав подпитку. Всё было сделано правильно, по учебнику, по привычке.

А я всё ещё стоял.

И чем дольше я стоял, тем больше их спокойствие превращалось в раздражение, которое они не показывали. Тем больше им приходилось признавать, что проблема не решается «как обычно».

Я не улыбался. На это не осталось сил.

Но внутри у меня была короткая ясность:

Я жив — и этого достаточно, чтобы они ошиблись ещё раз.

Копьё скрипнуло в песке, когда я чуть сменил опору. Не сделал шага. Просто выровнял себя, чтобы не выглядеть мёртвым раньше времени.

Металл наконечника вошёл в песок с глухим, тяжёлым звуком, и я опёрся на древко, распределяя вес. Оно выдержало. Значит, пока выдержу и я.

Песок под ногами был тёплым от разлитой энергии. Воздух — густым от магии, крови и озона. В глазах иногда вспыхивали тёмные точки, но я не моргал. Моргнёшь — мир может не вернуться в прежнем виде.

Внутри не осталось ни злости, ни страха. Даже усталость стала фоном — привычным, как шум ветра. Осталось только понимание: то, что работало до сих пор, здесь заканчивается.

Последняя мысль была сухой, без интонации, без эмоций — просто фиксация:

Ну что ж.

Высшие подошли ближе. Достаточно, чтобы я видел детали их лиц. Достаточно, чтобы они видели моё.

Их расчёт был ясен.

Мой — ещё нет.

Но именно это и означало точку невозврата.

Масса вокруг ещё несного разошлась. Как вода, отступающая от берега перед волной.

Давление изменилось. Стало ровнее. Холоднее. Пространство перестало давить хаотично и собрало себя в форму.

Один из Высших посмотрел на меня сверху вниз. Без презрения. Без ярости. Скорее с усталой заинтересованностью, как смотрят на задачу, которая оказалась сложнее расчётов.

— И чего ты добился, человек?

Я усмехнулся, но улыбки не получилось. Губы были сухие, потрескавшиеся.

— А прикольно вышло, да? — голос сел, но держался. — Сами Высшие боги. Со всеми своими прихвостнями. И всё равно… с трудом одолели одного человека.

Он не ответил сразу. Второй Высший чуть склонил голову, будто оценивая не меня, а поле вокруг.

— Ты принёс слишком много проблем, — сказал первый.

Я поднял взгляд. Медленно. Не потому что хотел эффект, а потому что быстро не получалось.

— Я показал вам, насколько вы ничтожны.

Слова повисли между нами. Не как вызов. Как факт, который нельзя отменить.

Воздух стал плотнее. Кто-то из младших богов сзади дёрнулся, будто хотел шагнуть вперёд, но остановился. Высший поднял руку — коротко, без жеста. Давление стихло.

— Мы тебя убьём, — сказал он. — Медленно. С наслаждением.

Я кашлянул. Во рту появился металлический привкус. Сплюнул кровь в песок.

— Это вряд ли.

Бровь Высшего дрогнула. Совсем немного.

— И кто же нам помешает?

Я выдохнул. Долго. Потом ответил:

— Страх. Признайтесь. Вы же боитесь меня.

Он усмехнулся. Холодно.

— Ты полутруп. Чего нам бояться?

Я оглядел поле. Тела. Обломки. Дымящиеся следы магии. И снова посмотрел на них.

— Вот и я этого не понимаю. Тем не менее вы привели сюда всех, до кого смогли дотянуться.

Тишина стала плотнее. Второй Высший сделал шаг вперёд.

— Кто тебя послал? — спросил он. — Каковы твои цели?

Я чуть склонил голову, будто раздумывая.

— Я бы вас, кстати, послал… — голос вышел хрипловатым — Но вы же не уйдёте.

— Ты ответишь на все вопросы, — холодно произнёс первый.

Я рассмеялся. Коротко. Без веселья.

— Каково это?

— Ты о чём? — раздражение прорвалось впервые.

— Каково это… — я сделал паузу, собирая дыхание. — Продать родной дом. Продать своих людей.

— Ты бредишь, — отрезал он.

Я покачал головой.

— Хотелось бы. Но, к сожалению, с каждой секундой я всё больше уверен в своей правоте.

Мир дрогнул… сдвинулся. Как будто кто-то повернул невидимую шестерню.

По всем прокатилась волна энергии. Чужая и в то же время — родная этому миру.

Я вдохнул. Глубоко. Впервые за долгое время. Грудь расправилась сама. Зрение прояснилось. Шум в ушах отступил. Я даже выпрямился чуть сильнее, всё ещё опираясь на копьё.

А вот им это не понравилось.

Кто-то вскрикнул и упал на колени, задыхаясь. Кто-то схватился за голову. Один из младших богов рухнул лицом в песок и забился в судорогах. Фон вокруг них пошёл рябью.

Я увидел, как у Высших сузились зрачки. Стали вертикальными. Как глаза налились красным, будто кровь пыталась вырваться на поверхность.

— Что ты сделал?! — закричал один из них.

— Не нравится, да? — тихо ответил я.

Вокруг стало видно больше. Маски спадали. Плоть менялась. У кого-то проступали когти. У кого-то — чёрные прожилки под кожей. Кто-то просто начинал выглядеть… неправильно.

Медленно оглядев их всех.

— Жаль, — сказал я. — у меня оставалась надежда, что хоть часть из вас достойны жизни.

— Я убью тебя! — взревел Высший, делая шаг.

— Не советую, — ответил я. — Сейчас я — единственная причина, по которой вы ещё живы.

Он остановился.

— Ты блефуешь.

Я пожал плечами, насколько позволяли мышцы.

— Возможно. Может, проверите? Когда я отпущу последний реактор — запустится второй слой печати. Реакторы самоуничтожатся. А это взорвёт мир. Как думаете… вы сможете выжить во время взрыва планеты?

— Человек не в состоянии создать подобное, — процедил он.

— Значит, у вас есть надежда.

Он шагнул ближе.

— Что ты сделал?!

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я ничего. А вот один мой друг активировал щит. Теперь в нашей вселенной сила есть только у нас. У чистых потомков древних. У тех, кто не продал души.

Мир снова дрогнул. Уже сильнее. Где-то в глубине что-то завыло, будто система поняла, что её перезапускают без разрешения.

Я отпустил последний реактор.

Поток оборвался. Мир застонал. Воздух задрожал. Печати пошли трещинами.

— Ты сдохнешь вместе с нами! — заорал Высший, бросаясь вперёд.

Я ударил себя ладонью по груди. Там, где раньше был доспех. Там, где теперь металл, плоть и боль давно перестали различаться.

Давай же.

Я не просил. Я требовал.

За мгновение до столкновения что-то откликнулось.

Не ярко. Не красиво. Просто — вовремя.

Мир рванулся в сторону.

И я оказался в тишине.

В своём кабинете.

На Земле.

Копьё исчезло. Кровь капнула на пол. Я сделал шаг — и устоял.

Где-то далеко, за гранью, мир продолжал дрожать.

А я был жив.