Леди, которая любила готовить

Глава 32

Пальцы у некроманта оказались холодными.

Просто-напросто ледяными. И каждое прикосновение их отзывалось мелкой дрожью, справляться с которой Василиса научилась не сразу.

— Я не отправлял вам цветов, — счел нужным уточнить Ладислав, когда остался с нею наедине.

А ведь Марья не хотела.

Марья вообще глядела на Ладислава так, будто примерялась, как бы половчее выставить его из дому. А уж когда он заявил, что будет говорить с Василисой наедине, так и вовсе закапризничала, уперлась. Упертости же в Марье всегда было с излишком.

Она нахмурилась.

И встала у двери, показывая, что никуда-то не пойдет. А Ладислав, сунув за щеку карамельку, которая нашлась в кармане лавандового его пиджака, сделал вид, что ничего-то не видит, не замечает. Он устроился у окошка, с невероятной для нескладного его тела легкостью сдвинув к этому окошку дубовое кресло.

— Марья…

— А если он тебя обидит?

— Как?

— Как-нибудь… не знаю, — Марья все еще хмурилась. Вот не внушал ей некромант доверия и все тут. — Проклянет.

— Еще раз?

Василисе вдруг стало смешно. И радостно. Оттого, что за нее, за Василису, и вправду волнуются. Искренне. И значит, любят. Тоже искренне. И несмотря на то, что нет у нее ни силы особой, ни красоты, ни, положа руку на сердце, ума. Пускай она вся такая… неудачненькая, но ведь все равно любят же.

И Марья, верно, что-то поняла.

— Я просто волнуюсь, — сказала она почти шепотом. — Ты ведь всегда… такой тихой была… и никогда не жаловалась. И теперь не станешь, даже если…

Она махнула рукой и поинтересовалась:

— Тетушка мое пианино не продала, не знаешь?

— Стоит.

— Тогда я пойду… пожалуй, нервы успокою.

И вышла, оставив Василису наедине с человеком, который никак не походил на некроманта. Нет, теперь Василиса чуяла эхо его силы, да и не было у нее прежде знакомых некромантов, но вот все равно… не походил и все тут. Не бывает у некромантов таких светлых волос, выгоревших вовсе до белизны, а у корней с легкою рыжиной. И веснушек, пусть почти неразличимых на темной коже, тоже не бывает. Не носят они костюмы столь невозможных цветов и карамельки не грызут.

А этот вот.

— Вы садитесь куда-нибудь, — некромант разглядывал Василису так же, как и она его. И стало на минуту страшно, что вдруг да найдет он способ проклятье снять, а заодно уж и награду потребует, как в сказке, руку ее и сердце.

Хотя зачем ему?

И Василиса послушно села. Старое кресло не шелохнулось даже.

— Извините, — сказала она. — Моя сестра обо мне беспокоится.

— Понимаю, — вздохнул некромант, проведя ладонью по непослушным прядям. — И мои тоже… беспокоятся. Вам повезло. У вас она хотя бы одна…

— Две. Но вторая за границей живет. И брат еще. Только он не приехал. Пока.

А ведь приедет.

Услышит про пожар и всенепременно заявится, полыхая пламенем и желанием немедля наказать виновных. И главное будет удержать, убедить, что и без его-то участия разберутся и накажут.

— Тогда сочувствую…

И добавил про цветы. И слегка покраснел. И поспешил объяснить:

— Я в семье самый младший. И поздний ребенок. И все они пытаются обо мне заботиться. И решили отчего-то, что мне их заботы не хватает, а потому немедля жена нужна, но чтобы всенепременно из хорошей семьи, с титулом, с приданым побольше…

Он тяжко вздохнул.

— Ну и чтоб любила меня до безумия. Обязательно. Уже пятый год ищут… я надеялся, не найдут никого, а тут письмо… я бы не поехал, но Вещерский очень просил поглядеть. А я ему обязан.

Ладислав обошел кресло и, взявши за спинку, вновь его развернул.

— Но я жениться не хочу.

— И я не хочу. То есть замуж, — уточнила Василиса. И некромант улыбнулся как-то совсем уж искренне.

— Вот и чудесно, — сказал он. — Будем тогда вдвоем… нехотящие.

— И все-таки…

— Меня попросили разобраться с тем, существует ли проклятье. Видите ли, Василиса Александровна, тот факт, что вас осматривали целители и вынесли заключение…

Ледяные пальцы пробежали по затылку, словно загоняя иглы, одну за другой. Но боли не было. Она ощущала эти иглы внутри головы, и та слегка кружилась, но не сказать, чтобы сильно.

— …ни о чем не говорит. Нас потому и не любят, я имею в виду некромантов, что наша сила диссонирует с силой большинства людей.

— А я думала потому, что вы мертвецов поднимаете.

— Мы? — удивился Ладислав. — Василиса Александровна, уж вы-то образованная девушка и должны понимать, что сделать мертвое живым ни один некромант не сумеет.

— То есть не поднимаете?

Пальцы задержались на шее. Вдруг стало страшно, подумалось, что силы в этих самых пальцах много, что они вполне способны шею Василисину переломить, будто сухую ветку.

— Если рассматривать плоть, как своего рода вместилище энергии, артефакт, пусть и необычного свойства, то да, возможно временно сделать мертвого похожим на живых. Вот только энергии это займет много, а результат… скажите, чего можно ожидать от существа, личность которого исчезла, да и в остальном… подобные… поднятые медлительны и бестолковы. А уж сил жрут…

— Все-таки поднимаете.

— В юности. Эксперимента ради. Мне даже удалось добиться, чтобы дедушка в гробу сел… что? Я был очень активным ребенком. А матушка отчего-то решила, что дар некроманта — зло, и развивать его не стоит. После дедушкиных похорон она передумала и отправила меня учиться. Так что, думаю, дедушка поднялся не зря.

Пальцы пошли ниже, касаясь позвонков. И Василиса могла бы поклясться, что нет для них преграды в виде одежды.

— Тогда… какой в ней смысл? В вашей силе?

— Многие задаются этим вопросом… и не только обыкновенные люди. Поверьте, среди одаренных также присутствует мнение, что дар некромантии в лучшем случае бесполезен, в худшем может быть и опасен.

Пальцы двинулись ниже. И теперь Василиса ощущала себя бабочкою, в которую одну за другой втыкали иглы. В какой-то момент она поняла, что не способна пошевелиться.

— Спокойно. Это временный эффект. Мне нужно разглядеть ваше мертвое поле.

— Мертвое?

— Есть тело материальное, — Ладислав отступил. — Есть тело тонкое, которое многие называют энергетическим. Оно выражено по-разному и от степени его развитости, от того, сколь прочно оно связано с миром материальным, во многом зависят способности конкретного человека. И не так давно было сделано удивительное открытие. Прежде считалось, что дар некромантии тесно связан с так называемым мертвым полем. Со способностью человека улавливать эманации распада. Что эта способность происходит вследствие неразвития обычного энергетического поля по какой-либо причине.

Холод расползался внутри.

Было страшно.

И интересно.

Ладислав же отступил и склонился над кофром.

— Однако исследования последних лет показывают, что мертвое поле есть у всех. И у одаренных, и у простых людей, и степень его развития вовсе не зависит от плотности обычного энергетического поля. Хотя… при сильно развитом мертвом поле энергетическое угнетается, но сложно сказать, какое из явлений первично. Происходит ли это под воздействием мертвого мира, или же он, наоборот, получает свой шанс, когда что-то мешает нормальному формированию тонкого тела. Как бы то ни было, но все мы потенциально способны стать некромантами. А еще воздействовать на тот, иной мир. Или попадать под его воздействие.

Он вновь извлек треногу.

И шар.

— Это концентратор, — шар Ладислав аккуратно опустил в руки Василисы. Каменная поверхность оказалась необычайно теплой. — Все же мертвая энергия немного… не знаю, как правильнее сказать… ее сложнее ощутить, не говоря уже о том, чтобы зацепить или использовать.

Камень не темнел.

И не светился.

Прозрачный, что слеза, хрусталь. И Василиса всматривалась в него, пытаясь увидеть хоть что-то.

— Однако при всей тонкости своей эта энергия на диво… устойчива? Пожалуй, что так… именно этой устойчивостью и обеспечиваются так называемые проклятья. Закройте глаза. Представьте, что вы спите…

Представить себя спящей было сложно, во многом потому, что Василиса никогда-то не спала в сидящем положении, ко всему не имея возможности положение это изменить.

— Дышите глубоко… и слушайте…

Что слушать?

Камень.

Он вдруг зазвенел колокольчиком. И еще одним… и их стало много, у каждого — свой голос. И все хотят говорить, рассказать Василисе что-то донельзя важное.

И не колокольчики, но бубенцы, которыми расшивают лошадиную сбрую.

Откуда этот образ?

Стук копыт.

Седой ковыль ложится под ноги. Пахнет дымом. А к звону бубенцов добавляется иной звук, то ли зверь воет, то ли ветер.

— Вот так… не сопротивляйтесь. Это память, ваша, ваших предков, та самая, мертвая…

Живая.

Василиса слышит и… видит? С закрытыми глазами? Вот кружит, пляшет странное существо, обряженное в десятки шкур, трясет рогатой головой, которая не голова, но маска, вырезанная столь искусно, что кажется живою.

Вместо глаз — пустота.

На лбу — конский хвост.

Борода до самой земли опускается, оставляя на ней след змеиный. И молчат старейшины, не смея и вздохом потревожить великого шамана. А он скачет, уже третий день, как скачет, не способный остановиться. Знать, духи степи снизошли до сына своего, многое открыть хотят…

…или наоборот, не слышат, не отзываются, показывая, что не достаточно им жертвы, что зря погиб белый жеребец, напоивши кровью степь.

Она, Василиса, тоже есть там, в круге.

И спиной ощущает жар костров. И точно также вглядывается в тени, что сгущаются у ног шамана. Солнце застыло на небосводе, а тени вот не спешат исчезнуть. Напротив, их становится все больше и больше, и веет от них темной старой силой, той самой, которой пронизаны курганы.

Сердце замирает.

А шаман, крутанувшись, падает на колени и лежит, распластавши руки. Они выглядывают из-под вороха одежд, сухие, старые, и впервые шаман кажется смешным. Но никто не смеется, даже человек, которому не место в стойбище.

Он, в своей синей одежде, такой странной и неудобной, выглядит чужим.

Он и есть чужак.

И желает невозможного. Но вот вздрагивают руки. И тени поспешно разбегаются из-под шкур, спеша спрятаться в стеблях иссушенной травы. А шаман поднимается. Сперва на колени, потом, когда подбегают ученики, почувствовавши, что уже можно, и на ноги. Ему подают чашу теплого кобыльего молока, щедро сдобренного кровью и жиром. И держат, пока он пьет.

Снимают маску, под которой обнаруживается обыкновенное лицо, меднокожее, изрезанное морщинами, старое до того, что становится удивительно, как вовсе человек этот в его-то невозможные годы на ногах удерживается.

Он бредет, и никто-то из старейшин не шевелится, не спешит помочь ему.

— Духи сказали свое слово, — его голос неожиданно сильный разносится по степи. — Духи сказали, что не в силах их даровать разум сердцу…

И та, кто Василиса, прижимает ладонь к губам.

— …и зрение слепцам… — шаман смотрит прямо на Василису, и во взгляде его читается печаль. — Но духи могут скрепить клятву. И будет она сильна…

Солнце катится с небосвода медным начищенным до блеска блюдом, и сияние его слепит. И Василиса слепнет. И потом, приходя в себя, понимает, что все еще там.

То же место.

Каменные идолы молчаливыми стражами по краям. Они суровы, если не сказать, свирепы, и на грубых лицах их читается неодобрение.

Но снова стучит бубен.

И льется темная кровь на траву. И падает уже не конь, но бык, рога которого покрыты золотом. Быка не держат, ибо силы шамана хватает на этакую малость.

И не только на нее.

Кровь быка мешается с кровью самой Василисы и с кровью чужака, который смотрит так, что становится страшно…

— Повторяй за мной, — велит шаман, и тот, другой, не выпуская пальцев Василисы, послушно повторяет слова. И понятно становится, что ему они непривычны, что он и не понимает толком, что говорит, что он вовсе не верит в силу этого обряда.

Зря.

Дрожит граница круга.

Пролитая кровь, подаренная жизнь открывают врата в мир иной, и на краткий миг оба мира смешиваются. Этого достаточно, чтобы клятва была услышана.

Запомнена.

И вплетена в кровь тех, кто вздумал будить древнее… нет, не зло, оно не было злом, как не было и добром, являясь чем-то несоизмеримо большим. Оно смотрит. И взгляд столь тяжел, что даже чужаку становится неуютно.

На долю мгновенья.

Но мгновенье проходит, и он, попробовавший крови, кланяется Василисе. Нет, там, в мертвом мире, сохранившем память и суть прошлого, ее зовут иначе. Но именно это знание не доступно.

И не важно.

Снова солнце.

И степь… идет, ложится под копыта лошадей. Табун течет многоводною рекой. И ее муж доволен. Он добился своего, пусть и высока была цена, но… за ней, за Василисой, дали две сотни кобылиц редкой солнечной масти.

И жеребцов пять десятков.

Достойное приданое за дочерью великого некогда Алыш-Хана, от величия которого остались лишь шатры, лошади и тайное знание. Им она и владела…

…она?

Владела.

Мир вдруг покачнулся, закружился, завертелся колесом. И Василиса поняла, что вот-вот все закончится, и попыталась удержаться, удержать это самое знание, которое принадлежало ей правом крови и данного слова, но все равно не удержала.

Солнце.

Шар, что выскользнул из ослабевших пальцев и покатился по полу…

— Тихо, тихо, сейчас пройдет… выпейте вот, — ей не позволили дотянуться до этого солнца-шара, но подхватили, сунули к губам флягу с чем-то донельзя горьким и выпить заставили. От горечи наваждение схлынуло, оставив острое чувство недосказанности.

Или…

— Дышите глубже. Тогда и отпустит скорее. А вы неплохо держались. Далеко удалось заглянуть?

Дышать получалось с трудом.

— На самом деле редко у кого получается пройти по нити крови.

— Это… было на самом деле? — у Василисы получилось заговорить, пусть и не сразу. И горло показалось шершавым, а язык неповоротливым. Ее губы касались друг друга, и это легкое прикосновение причиняло боль. Но она говорила. — То, что я видела? Это… было?

— Было.

— Когда?

— Сложно сказать. Когда-то непременно было. Мертвый мир статичен и тем ценен. Он сохраняет память обо всем, но поднять, как правило, получается лишь те воспоминания, которые когда-то вызывали наибольший всплеск энергии.

Василиса потрогала голову, которая гудела. А стоило закрыть глаза, и она снова проваливалась в то, чужое, воспоминание.

Текли лошади.

Самые удивительные лошади, которых она только видела. Не соловые — именно золотые. Тонкокостные, изящные.

Сухие головы.

Узкие спины.

Гривы, сотканные из солнечного света.

…знание, которое билось в голове нечаянным даром. Если оно тоже правда, если…

— Возьмите, — Ладислав протянул носовой платок, пахнущий карамельками. — И прижмите подбородок к груди. Кровь скоро остановится. Что вы видели?

Василиса прижала платок.

Надо же, кровь… с ней никогда-то подобной беды не случалось. С Марьей вот частенько, ибо росла она, как говорили, слишком уж быстро. И оттого мучилась, что носовыми кровотечениями, что головными болями. А Василиса…

— Обряд какой-то. Шамана… он звал духов. Убил коня… сперва коня. Он спрашивал…

Василиса говорила, и с каждым произнесенным словом становилось легче. Память… никуда не исчезла. Она сохранила все, каждую деталь увиденного.

Темные руки шамана, пальцы его, изрезанные морщинами. Желтые квадратные ногти и полосы шрамов, что начинались на тыльной стороне ладоней, уходя куда-то под шкуры. Откуда-то Василиса знала, что шрамы покрывают все тело, являясь платой за дар и силу.

Она помнила цвет травы.

Глянцевый блеск крови.

Мух…

Мертвого коня, который, как она теперь понимала, был прекрасен. И ее замутило. Впрочем, она не позволила дурноте завладеть собой. Она говорила, описывая тот странный обряд, свидетельницей которому стала. И другой, повторный, и…

…и все, кроме тайны, что не принадлежала Василисе, досталась по странному совпадению, по праву ли наследства, по праву крови или же просто потому, что рядом нашелся некромант, способный открыть врата в прошлое.

— Интересно, — Ладислав потер подбородок. И наклонившись, поднял камень. Как ни странно, но кусок горного хрусталя нисколько не изменился, не потемнел, не побурел. — Очень интересно. Я, признаться, не силен в шаманизме, но всегда подозревал, что он имеет больше сходства с некромантией, чем с пользованием явной силы. Но если позволите, я напишу своему наставнику. Возможно, он подскажет что-то. Должен… обряд кажется смутно знакомым…

— Напишите, — согласилась Василиса, отнимая от лица платок. Кровь остановилась, а вот запах медовых карамелек привязался.

— Сожгите, если сил хватит.

На этакую мелочь точно хватит.

— То… что я видела… это…

— Первоисточник, — Ладислав сел на пол и, кажется, не смутили его ни старый ковер, ни вытертость паркета, который, если и натирали, то во времена незапамятные. — Я дал направление, цель, а вы послужили проводником. Проклятье завязано на вашей крови, а потому логично было использовать ее в качестве путеводной нити. И сколь могу судить, у нас получилось. Разувайтесь.

— Зачем?

— Затем, что мертвомир, как ни странно, имеет обыкновение привязываться к людям. Нужно убрать лишнюю силу, или вы хотите маяться кошмарами?

Кошмарами маяться Василиса никак не хотела.

— А… ноги?

— Ноги, — согласился Ладислав и развел руками. — Простите, сам не способен объяснить, отчего именно ноги. Кто-то уверен, что во время… скажем так, погружения, тонкое тело покидает материальное и ступает на тропу мертвого мира. А потом возвращается, и ноги несут на себе частицы тех, забытых путей. Конечно, звучит весьма фантастично и я уверен, что всему есть куда более простое объяснение, но пока давайте остановимся на том, что это работает.

Василисе никогда не приходилось снимать обувь перед посторонним по сути своей мужчиной. И было… неудобно.

А еще странно.

— Предупреждаю сразу, ощущения не самые приятные, — Ладислав перехватил ее за щиколотку и потянул ногу в сторону, заставляя согнуться, вывернуться стопу. — Но потерпите. Так и вправду нужно…

— Та женщина, которую я видела… она и вправду моя… прабабка?

— Похоже на то.

— Я ощущала ее, как себя. То есть…

— Я понял. Так чаще всего и бывает. Мертвомир не различает людей как личности, для него с большего все едины. Вот он и дал вам точку воплощения.

Значит, понять, как выглядела та женщина, о которой в роду старались не вспоминать, не получится. И ведь не сохранилось портретов… почему? И почему раньше Василиса не задумывалась о том, что это странно… и неправильно?

Пускай прежде не было снимков, но ведь писали же портреты. И в галерее есть и куда более старые, едва ли не с времен Великой Смуты. И прадеда имеется, строгого мужчины в военном мундире с обязательными орденами, которых много… и его сыновей. И бабушки в юности.

А жены — нет.

Боль пронзила до самого колена.

— Сидите, — строго велел Ладислав. — Сейчас пройдет.

Ступню будто пламя охватило, ощущение было таким, что Василисе пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Впрочем, боль скоро отступила, сменившись неприятным ощущением, то ли жжение, то ли зуд, но казалось, что еще немного и кожа треснет, слезет.

Не слезла.

С виду вовсе ничего не происходило. Разве что Ладислав держал ее ступню и время от времени тыкал в нее пальцем. Причем его прикосновений Василиса как раз не ощущала.

Тихо открылась дверь, и Василиса дернулась было встать, но ей не позволили.

И…

И что о ней теперь подумают?

Она почувствовала, как вспыхивает, заливается краской под взглядом человека, который… которого она, Василиса, конечно, была рада видеть, но вот… не сейчас, не в ситуации столь двусмысленной, что и объяснить-то ее не получится.

Или получится?

Или не должна она никому ничего объяснять, поскольку ничего-то не связывает ее с мужчиной, который тихо вышел за дверь. И дверь закрылась, как почудилось, отрезая ее, Василису, от чего-то безусловно важного, такого, о чем она, вероятно, мечтала всю жизнь.

— Знаете… — Ладислав посмотрел снизу вверх — и куда только подевалась его маска. Теперь Василиса видела перед собой молодого и уставшего мужчину, которому выпал нелегкий дар. — Пожалуй, ваш… родственник не откажется помочь и отправить письмо курьером? Мнится мне, чем раньше мы с этой историей разберемся, тем оно лучше.

Многие другие книги вы найдете в телеграм-канале «Цокольный этаж»:

https://t.me/groundfloor

Давайте кинем автору награду на Литнет. Хотя бы 10–20 рублей…