Леди, которая любила готовить

Глава 30

Одну Василису на конюшни не пустили.

— Еще чего, — сказала Марья. — Мне тоже любопытно.

Она, переодевшись в костюм мятного колера, была свежа и по обыкновению прекрасна. И почему-то именно сейчас эта холодная совершенная красота Марьи задевала за живое. А ведь никогда-то, даже в юности, когда пришло осознание собственного несовершенства, Василиса ей не завидовала.

И сейчас не собиралась.

Но вот… рядом с Марьей она чувствовала себя неуклюжей. Неправильной. Чрезмерно худой, по-мальчишечьи угловатой. Смуглой.

Темной.

Да и вообще…

— Надо будет в город заглянуть, — Марья, оглядев коляску, по всему было видно, что мучили ее сомнения, все же взобралась на место кучера. — А то ведь и не собралась, почитай… переодеться и то не во что.

— Можно и в город, — покорно согласилась Василиса.

— Потом. Надо же понять, что нам в городе, кроме платьев, понадобится… к слову, тебе тоже не мешало бы обновить гардероб.

Не поможет.

Василиса точно знает. Да, было время, когда она искренне надеялась, что станет красивой, если не как Марья, то хотя бы по-своему, но…

— Правда, сомневаюсь, что в этой глуши найдется по-настоящему приличная портниха… — Марья перехватила поводья и цокнула, на что лоснящийся жеребчик только дернул ухом. — Вот зараза копытная!

Марья привстала и свистнула.

— Что? Или может… — она посмотрела на Василису так жалобно, что обида разом куда-то ушла. Да и стоило ли обижаться? Господь постановил Марье красоту, Настасье достались ум и упорство. А Василиса просто неудачненькой получилась.

Зато она с лошадьми ладит.

И готовит неплохо.

— Давай я, — предложила Василиса и подала руку, помогая сестре спуститься. На сиденье экипажа, с зонтом в руках, Марья выглядела именно так, как подобало выглядеть княжне.

Свежа.

Прекрасна.

И…

И Василиса поняла, что ей совершенно не хочется знакомить Марью с Демьяном Еремеевичем. И вовсе не потому, что он Марье не понравится. Наверняка ведь не понравится, ибо сестра предпочитала мужчин совсем иного складу и характеру. Но вот… она ему понравится.

Она нравится всем мужчинам.

Прежде Василиса воспринимала это как должное, а теперь вдруг обидно стало.

Василиса подобрала вожжи.

— И с прислугой надо что-то решить. Виданое ли дело, одного конюха держать… а вот отбыл он, и что теперь?

— Надо, — согласилась Василиса.

Мужчин Марья очаровывала.

Завораживала.

Манила этой ледяною своей красотой. И нисколько-то не останавливало их, что сама Марья была замужем, и в замужестве этом вполне счастлива.

Василиса щелкнула поводьями, и жеребчик, недовольно тряхнув головой, перешел на рысь. Дорога была легка. Утро дарило приятную прохладу, но в воздухе нет-нет, да чудился запашок гари. И заставлял он морщиться, заодно уж отвлекая от прочих, не самых приятных мыслей.

Добрались быстро.

И Василиса едва не расплакалась, до того разоренными выглядели конюшни. Пепел. Уголь. Обвалившаяся крыша. Манеж, который практически сложился.

— Отстроим, — тихо сказала Марья.

И Василиса кивнула.

Отстроит.

И… и леваду все одно расширять надо. Одной маловато, а вторую, большую, разобрали. И она даже не сразу вспомнила, что та была. А потом, уже разглядев план, переданный Сергеем Владимировичем, и поняла, и вспомнила, и…

Внизу запах гари мешался с иным. Моря, хотя поблизости его не было, но вот ветер принес этот йодисто-гнилостный аромат, будто спеша им затереть иные. Горелым камнем. И железом.

Людьми.

Аким поспешил подхватить конька, внимательно оглядел упряжь, показалось, что нахмурился недовольно, но все ж кивнул, будто сам с собою согласившись.

— Мда… — только и сказала Марья.

А кружевной зонт в руках ее крутанулся.

Сложился.

И отправился в коляску, как и кружевные же, короткие, по последней моде, перчатки. Марья размяла пальцы и прикрыла глаза. Постояла, прислушиваясь к себе. Василиса посторонилась. Марьина сила ощущалась, как глубоко в детстве, теплым весенним ветром, что пронесется, окутает, успокаивая, утешая. И теперь, как прежде, задышалось легче.

Пришло понимание, что, пусть конюшни и пострадали, но ведь остались целы.

И люди тоже уцелели.

Что было бы, если б сгинул в огне Аким или же его племянник, смешной вихрастый мальчишка. Или вот лошади? Лошади, конечно, не люди, но и их смерть Василиса переживала бы тяжко. А они живы, бродят и выглядят, если не лучше, чем вчера, то всяко не хуже.

— Эй, как тебя…

— Аким, — Аким согнулся в поклоне. Очевидно, что Марью он, как многие иные, побаивался.

— Вещерский тут был ведь?

— Был, госпожа.

— И что делал?

— Ходил.

— Я понимаю, что не летал, — Марья поморщилась и потерла ладонь о ладонь. — Силу использовал?

— А то, — Аким мял шапку и не сводил с Марьи взгляда, в котором мешались равно страх и восхищение. — Так чаровал, что ажно в ушах зазвенело. А у барина и кровь из носу пошла.

— У какого барина? — Марья повернулась к конюшням.

— Так… у этого… Демьяна Еремеевича. Прибыл тут утречком…

— Прибыл, стало быть… — сказано это было совершенно непонятным Василисе тоном. Не то, чтобы Марья ее обвиняла, скорее уж удивлялась.

Или спрашивала?

Или и то, и другое.

— А то… беспокоенный был. А господин княжич его водил вокруг. Вдвоем ходили.

— Где?

— Так… везде.

— Показать можешь? — Марья слегка поморщилась. — Извини, Вась, тут, похоже, что-то совсем не то.

— В каком смысле? — Василиса, перебравшись в леваду, гладила вороную кобылку, раздумывая, найдется ли в конюшнях хоть одна уцелевшая щетка. Кобылу давно следовало бы почистить.

Гриву, правда, придется обрезать. Эти свалявшиеся, слипшиеся и скрепленные навозом колтуны не одна щетка не возьмет. Но ничего, отрастет, как и хвост.

— Он у меня, конечно, старательный… порой чересчур, но так, как тут фонит… что-то он нашел. Показывай… а ты… и вправду, глянь, что с этими несчастными. Господи, точно на каторгу отправлю, и совесть меня мучить не будет. Я не про лошадей.

— Я поняла, — Василиса погладила теплый нос. Лошадь попыталась губами перехватить Василисину ладонь, а после легонько дохнула в нее.

Марья отправилась вслед за Акимом.

Сперва к одному зданию, после к другому. Заглянула и в манеж, правда, с опаскою. Вернулась к конюшням. Со стороны в хождениях этих смысла не было никакого, но Василиса подозревала, что ошибается. Время от времени Марья останавливалась, и тогда до Василисы доносилось эхо силы.

— Доброго дня! — этот развеселый голос отвлек и Василису, и Акима, лишь Марья осталась неподвижна. Выставив перед собой руки, она медленно шевелила пальцами, то ли паутину плела, то ли мяла невидимое тесто. Смотрелось это, мягко говоря, странновато.

Однако Марья выглядела сосредоточенной, и отвлекаться на гостя не стала.

— Доброго, — вежливо поздоровалась Василиса, разглядывая господина, с которым совершенно точно не была знакома.

Она бы запомнила.

Выглядел господин… примечательно.

Невероятно высокий, пожалуй, выше не только Василисы, но и Акима, а возможно, и Александра, что казалось вовсе уж невозможным, он был невероятно худ. Однако худоба эта не производила впечатления болезненности. Напротив.

Смуглокожий.

Загоревший до того бронзового, в черноту, оттенка, который свойственен старой меди, но никак не человеческой коже, он улыбался широко и радостно. Пуховым облаком поднимались над макушкой светлые белые почти волосы.

Чесучевый костюм, какого-то невероятно насыщенного лавандового колеру, был слегка измят и местами испачкан, однако, кажется, данное обстоятельство нисколько господина не смущала. В одной руке он держал поводья, в другой — характерного вида саквояж.

Конь, ступавший за ним, был столь же странен, что и сам господин. Невысокий, едва ли не ниже хозяина, широкий в кости и до того косматый, что казался этакою плюшевою игрушкой.

— У вас тут горелым пахнет, — сказал он радостно. — Пожар, что ли был?

— Был, — Марья опустила руки и посмотрела так… в общем, когда Марья так смотрела на людей, люди смущались. Терялись. И вспоминали, сколь несовершенны они. — А вы, простите, кто?

— Так, — господин поднял руку и почесал макушку. Коник же, остановившись, ткнулся носом в плечо, будто подталкивая хозяина. — Ладислав я. Горецкий.

И шлепнул коня по носу, строго велев:

— Не шали.

После же, окинувши взором развалины, добавил:

— Вижу, я вовремя…

— Вовремя, — тон у Марьи был еще более странен, чем прежде. А Василиса поняла, что еще немного и она рассмеется, совершенно вот без причины и повода. — Еще как вовремя…

Горецкий же, стащив уздечку с конька, строго велел:

— Не уходи далеко, потеряешься… он очень умный. Степняк, чистой крови. Я его сам растил. Он толковый, правда, упрямый порой. Представляете, еле-еле место нашлось. Казалось бы, современный мир, железные дороги, поезда… а коня перевезти — целая проблема.

Конек потрусил вдоль левады. Время от времени он просовывал морду меж обугленными прутьями, принюхивался, приглядывался и фыркал, после чего трусил далее. Горецкий же, поставив саквояж на землю, раскрыл его. Первой на свет появилась складная тренога, на которую он установил исчерченную непонятными знаками пластину.

Марья приподняла бровь.

И во взгляде появился… интерес? Пожалуй. Впрочем, и самой Василисе было донельзя интересно.

Меж тем на краях пластины Горецкий закрепил пару камней весьма невзрачного вида. Напоминали они, скорее, гладыши, которых на любом берегу полно, нежели что-то и вправду ценное. Но возился он с камнями долго, то подвигая, то переворачивая, то оглаживая сизые их бока пальцами.

Последним свое место занял массивный кристалл, вид которого заставил Акима охнуть. Никак от восторга, ибо был кристалл крупным, с мужской кулак, граненым и сверкал на солнце всеми гранями сразу, этакою огромной драгоценностью.

— Сканирование полное проводить? — уточнил Горецкий, встряхивая узкие руки с узкими же и длинными пальцами.

— Полное. Будьте любезны, — Марья отошла к Василисе. А та не удержалась и спросила шепотом:

— Твой сюрприз?

— Сюрприз, — мрачно отозвалась Марья. — Ничего… пусть вернется домой… я ему покажу с-сюрприз.

Вещерского стало жаль.

Немного.

Впрочем, дальнейшее заставило Василису замереть. Ее, собственных сил почти не имеющую, всегда-то влекла, завораживала чужая магия, пусть и не так, как Настасью. Ей не хотелось докопаться до сути, перевести все на стройный язык математических формул, ей просто нравилось смотреть.

Как кристалл наполняется силой, и она меняет цвет его.

Вот клубится нежно-розовый, с перламутровой искрой, туман, вот густеет он, обретая алый оттенок, будто крови плеснули. Алый сменяется багрянцем, а тот, насыщенный, темнеет, едва ль не до черноты, и лишь тогда сила выплескивается, рождая одну за другой волны. Это одновременно и отталкивает, и завораживает. Эта сила холодна, она подобна стуже, и даже Марья кривится, обнимает себя.

Пятятся кони.

Молча прижимают уши к голове, и отступают шаг за шагом, а Аким просто смотрит на них и на человека, разом потерявшего всякую свою забавность.

— Я его прибью, — тихо шепчет Марья.

— Кого?

— Вещерского. Обещал же, что приличный молодой человек из хорошей семьи…

— Семья у меня хорошая, — отозвался Ладислав, склоняясь над кристаллом, вглядываясь в его нутро. — Матушка и пятеро сестер.

— Сочувствую, — это было сказано Марьей безо всякой насмешки.

— Вот-вот… хоть кто-то понял… причем все до одной целительницы… — он не отрывал взгляда от кристалла, а тот, растративши силу, стал центром удивительной по красоте своей конструкции. И конструкция эта растянулась от дальнего края левады до самой дороги, накрыв и остатки конюшен, и манеж, и пыльную землю. Отчего-то Василиса не могла избавиться от ощущения, что легкая эта сеть и в землю входит, и даже ниже. А вот Ладислав хмурился и с каждым мгновеньем все сильней.

И бледнел.

И бледность эта проступала сквозь загар. А губы и вовсе посинели, вокруг же них проявился синеватый узор. И когда он пополз на щеки, Ладислав взмахнул рукой, и нити оборвались.

Стало… дурно.

На долю мгновенья всего. И не Василисе. Просто мир вокруг вдруг потускнел, разом утративши краски, и в нем, в этом мире, все замедлилось, сделалось неживым. Будто разом она вдруг заглянула на другую сторону, увидав на ней жалкие подобия существ, что Марьи, что Акима, что лошадей.

Марья сияла белым светом до того ярким, что он просто слепил.

Аким гляделся еще более низким, расползшимся и поросшим какой-то зеленоватою трухой. А вот Горецкий… его глаза стали вдруг синими, как небо.

И небом.

И самим миром. Прежним, хорошо знакомым.

— А вы и вправду прокляты, — сказал он, смахнувши пот со лба. Рукавом. И рукав этот он вытер о полу пиджака. — Я думал, шутят…

— Проклята? — жалобно спросила Василиса. Ее еще знобило и вовсе не от холода, скорее от понимания, что именно этот человек говорит правду.

Что он не может солгать.

Не сейчас.

— Снять возьметесь? — Марья умела думать быстрее.

— Увы. Слишком… давнее. Да и не из нашинских.

Проклята.

Так ведь не бывает. Это шутка, не более того. До крайности дурного свойства, но шутка. Заблуждение. А не…

— А если не вы?

— Никто из наших не возьмется, — покачал головой Горецкий. — Оно ж не просто на крови завязано, оно с нею срослось… считайте, откупная жертва.

— Хватит, — голос Марьи прозвучал жестко, как удар хлыста. И злость ее теперь ощущалась Василисой всею кожей, потому как кожа эта стала на диво чувствительна, а такого за Василисой никогда не водилось.

— Стой, — попросила она сестру, боясь, что этот человек, странный, единственный, кто и вправду увидел несуществующее это проклятье, обидится и уйдет.

А ей надо знать.

Очень надо.

— Извините, пожалуйста. Но вы не могли бы… — Василиса оперлась на балку, и после спохватилась, что та обгорела, а значит, придется оттирать с рук жирный уголь. — Рассказать… поподробней.

— Это все…

— Нет, Марья. Я хочу знать. Я… имею право знать.

— Имеет, — согласился Горецкий, снимая кристалл, к которому прежняя прозрачность не вернулась, скорее сделался он темным, будто грязным, будто внутрь его сунули клубы пыли, вроде тех, что появляются под кроватями, свидетельствуя самим фактом своего существования о необычайной лености прислуги. — Вам не стоит опасаться. Вашей жизни ничего не угрожает.

Кажется, Марья выдохнула.

Кажется, с облегчением.

Кристалл отправился в особый мягкий мешочек, а тот — вглубь саквояжа. Там же спрятались и камни поменьше, тоже потемневшие, точно и они горели.

— Боюсь, я глянул только краем. Но если желаете, то могу… более тщательно изучить вопрос.

— Спасибо. Буду признательна.

Горецкий склонил голову.

— И за цветы тоже… спасибо, — теперь Василисе было неудобно, что она так злилась на эти цветы.

— Цветы? — Горецкий нахмурился. — Какие цветы?

— От вас…

Он хмыкнул и потер щеку.

— Тогда ладно, если от меня… — и добавил. — Порой… сестрам моим кажется, что они лучше знают, что мне в жизни нужно. Так… мне бы с кем поговорить… по делу.

— По какому? — Марья прижала пальцы к вискам. — Прошу прощения, ваша сила…

— Тут уж ничего не могу поделать. Мне рядом с вами тоже не сказать, чтобы уютно.

Василиса совершенно не понимала, о чем они, но слушала. Потом разберется.

— Но первичную зачистку я провел. Насколько получилось. Тут наследили изрядно. Некоторым тут силу девать некуда, поэтому что-то определенное сложно сказать… — он развернулся к конюшням. — Нестабильные фрагменты есть, но тут надо дольше изучать, потому как может быть просто местечковая аномалия, а может и что посерьезней.

— Ауры?

— Снял.

— Чудесно, — Марья расплылась в совершенно искренней улыбке. — Вы где остановились?

— Пока нигде. Алевтина сказала, что я срочно нужен… вот и… — он развел руками. — С вокзала к вам.

— Тогда, надеюсь, вы не откажете воспользоваться нашим гостеприимством…

— А кормить будете? — кажется, этот вопрос волновал Горецкого куда сильнее возможного нарушения приличий.

— Будем, — пообещала Марья, глянув на Василису. — Кормить обязательно будем. И вас, и лошадь… и вообще не понятно.

— Что не понятно? — тихо спросила Василиса.

— Не понятно, почему мы сразу некроманта не позвали.

Сказала и замолчала, позволяя обдумать услышанное. Значит… вот этот вот длинный парень, который теперь выглядел совсем уж юным, некромант?

Настоящий?

И его прочили Василисе в мужья?

Хотя… если проклятье и вправду существует, вряд ли он согласится. Он ведь некромант, а не самоубийца в самом-то деле.

— Не любят нас люди, — Горецкий закрыл чемодан и свистнул. На свист его тотчас прибежал конек, ткнулся мордою в плечо.

А вот Аким перекрестился.

Трижды. И еще молитву забормотал. Василисе даже подумалось, что он и вовсе от службы откажется, некромантов и вправду не любили, и теперь она даже понимала, почему. Все же изнанка мира, куда она, как Василиса теперь понимала, имела неосторожность заглянуть, до сих пор ощущалась этаким гниловатым послевкусием.

Но Василиса справится.