Леди, которая любила готовить

Глава 10

Никанор Бальтазарович отыскался в лечебном корпусе, который стоял в отдалении, отделенный от жилого узкой преградой тополиной аллеи да колючим шиповником.

Здесь пахло больничкой, резко и неприятно. И неприятный запах этот едва не заставил Демьяна отступить, но все же тот был человеком действительно разумным.

Как знать, не повторится ли странный приступ.

И когда.

И…

Кабинет располагался на втором этаже, и Демьян решился-таки постучать, а после и дверь открыл, заглянув.

— Какие люди! — Никанор Бальтазарович поднялся навстречу. — Погодите, я сейчас закончу и отпущу мою прелестницу…

Медицинская сестра, находившаяся в том почтенном возрасте, который редко собирает комплименты, зарделась.

И нахмурилась, но притворно.

— И вас, моя дорогая, тоже… мы, надеюсь, поняли друг друга? Болезнь ваша… — голос утих, отрезанный защитным пологом.

Ждать пришлось недолго.

Вот дверь открылась, пропуская сухопарую старушку, сопровождаемую другой старухой, но полнотелой, грузной и ворчливой с виду. Вот закрылась и открылась вновь, на сей раз из кабинета выпорхнула медицинская сестра с корзинкой.

— Идите, — сказала она, окинув Демьяна любопытствующим взглядом. — Вас ждут…

— Заходите, заходите, дорогой мой… премного рад, что вы всерьез отнеслись к моему предупреждению. Сердечные приступы игнорировать не след, это, я вам скажу, неразумно. Настолько неразумно, что сия неразумность может отправить вас прямо…

Никанор Бальтазарович поднял очи к выбеленному потолку.

— Откуда вы…

— Маячок повесил, уж извините, — он развел руками. — Опыт подсказывает, что менее всего целителю стоит уповать на человеческое благоразумие. Маячок — оно как-то надежней. А вы меня напугали. Присаживайтесь и раздевайтесь, коль уж пришли.

Он запер дверь.

И на кушетку указал.

— Зачем?

— Сердце ваше смотреть станем. Надо же понять, что с ним приключилось вдруг… а вы рассказывайте, рассказывайте… как день прошел, кого встретили… и что вас так напугало.

— Не знаю.

Разделся Демьян тут же, и на холодную кушетку лег, преодолевая подлую мыслишку, что от мест подобных и целителей вовсе надо держаться подальше.

— Просто вдруг… увидел девицу… попутчицу… которая с чахоткой. Имени не знаю.

— Белла.

— Вы…

— Пахотина Белла Игнатьевна, в девичестве Назимова, двадцати трех лет отроду, дворянка. Батюшка ее из офицеров, матушка тоже из рода старого, но никогда-то богатым не бывшего. Честные достойные люди…

— А она?

— И она… была, конечно, замечена средь сочувствующих. Все эти поэтические кружки, спиритические кружки, революционные… ходят люди, спорят, как отечеству помочь… вроде бы и неплохо, что неравнодушные к судьбам, но вот… одного разу попалась, правда, на контактах с бомбисткой, но привлекать не стали. Ей шестнадцать было, молодая, глупенькая. Пожалели… да и видно было, что дальше пылких слов дело не пошло. Так что…

Пальцы мяли тело.

Щипали.

Тыкали.

И иглы силы уходили внутрь Демьяна, одна за другой. Он и чувствовал себя этакою бабочкой, старым потрепанным бражником, которого того и гляди приспособят в коллекцию, хотя и видом он неказист, и редкости никакой-то не представляет.

— Из дому ушла, с батюшкой рассорившись. После училась на курсах. Платил за них дед, который тоже с сыном не больно-то ладил. Но речь не о нем. Уж после курсов наша дорогая Белла Игнатьевна преподавала в школе детям рабочих, что хорошо и достойно… там-то чахотку и подхватила.

— А здесь…

Вряд ли у школьной учительницы достанет жалования оплатить отдых в подобном месте.

— А вот интересная история… почти роман-с, если позволите… ее в школе увидал хозяин завода. И влюбился без памяти. Ухаживать стал. Но она отказывала…

Дура.

Романтичная и упертая, как все дуры.

— …пока не слегла с чахоткой. Как выяснилось, чахотка изрядно способствует переоценке жизненных ценностей. Сперва-то, когда болезнь только-только появилась, она, верно, особого внимания не обратила. Слабость там, кашель, оно ведь не пугает, кажется, что это сродни простуде, пускай немного затянувшейся.

Ладонь надавила на грудь и с такой силой, что ребра затрещали.

— Лежите, — велел Никанор Бальтазарович. — И терпите.

— Терплю.

— Вот и ладно, вот и молодец… так вот, как кашель с кровью пошел, а слабость сделалась такою, что с кровати подняться тяжко, тогда-то прозрение и наступило. Я думаю. Оно у многих в этот момент наступает, да…

Давление усилилось. И ведь рука-то лежала осторожно, а вот внутри… будто ломали кости. Демьян чувствовал, как трещат они. Дышать стало тяжело.

— В общем, она оказалась в госпитале. Там и замуж вышла… да… в Петербурге.

— Почему в Петербурге?

— В царской лечебнице лучшие врачи… спасли. Но здоровье Белла Игнатьевна крепко подорвала, вот и рекомендовали отдых.

— Здесь?

— Почему нет? За границу она еще слаба ехать.

— А муж где?

— Должен прибыть. И билет был куплен, вот только дела задержали. Так что… не могу сказать, стоит ли вам опасаться ее.

Давление вдруг исчезло, и дышать стало легко-легко. Демьян задышал со всею силой. Он даже захлебнулся воздухом от неожиданности.

— Аккуратнее, — Никанор Бальтазарович погрозил пальцем. — Не спешите.

— Что вы…

— Ничего-то особенного, просто кое-какие, скажем так, авторские методики… сердечко ваше подправил, а то ж где это видано, чтобы в годах столь ранних инфаркт случился?

— Инфаркт? — Демьян коснулся груди и прислушался к стуку сердца.

— Он самый. Малый, правда, в другое время вы, верно, как и многие, внимания бы не обратили. А обративши даже, отмахнулись бы. Подумаешь, чуть засбоило? А после снова и снова, и вот уже хоронят.

— Пора готовиться?

— Всегда пора, — Никанор Бальтазарович устроился в кресле, которое к окну развернул. — Жизнь сложна и непредсказуема…

Из кармана он достал портсигар, а из него извлек черную тонкую сигаретку, которая больше подходила бы какой-нибудь дамочке, из тех, которым нравится шокировать общество дурными привычками. А вот мундштук был белый, украшенный парой янтарных капелек.

— А потому завещание никому-то еще не повредило. Но если вы за сердце беспокоитесь, то зря. Работать будет, особенно если беречь себя станете. И носить амулетик один… стабилизирующий.

— У меня уже есть.

— И неплохой весьма, — согласился Никанор Бальтазарович. — Вот только пустой.

— Как?

Марк Львович утверждал, что заряда хватит по меньшей мере на месяц, а то и более.

— А вот так… тоже любопытно, с чего бы… выглядит неповрежденным на первый взгляд. Позволите? — он протянул руку, и Демьян вложил в нее заколку для галстука, которая на этой темной ладони показалась вовсе крохотной. Никанор же Бальтазарович, пристроивши свою сигарку на край столика, подхватил заколку двумя пальцами, сдавил, поднес к глазам и прищурился. Разглядывал он ее столь пристально, что поневоле захотелось тоже взглянуть.

А смысл?

В нынешнем своем состоянии Демьян ничего-то, помимо платины с камнем, не увидит. И даже странно, что эта вот слепота, неспособность различить мало-мальски стабильные потоки, не беспокоит его. Как и неспособность дотянуться до собственной силы.

— Любопытно, да… следов вмешательства не вижу, хотя это еще не значит, что их нет. Ваш приступ? С одной стороны логично, что, не имея собственных сил, организм потянулся к заемным, с другой… приступ не был столь силен, да и инфаркт, не сказать, чтобы совсем уж инфаркт, скорее предынфарктное состояние, вызванное серьезным истощением организма. В том числе на нервной почве. Нет, я бы сказал, что имело место воздействие, но вот какое? Никого у себя не принимали?

— Нет.

— А не у себя?

— Тоже нет.

— И с дамами не знакомились?

— Нет. Прежние вот… за столик присесть напросились. Ефимия Гавриловна… Рязина, кажется, — память с готовностью отозвалась.

— Ага, мещанского сословия, купчиха… серьезная женщина. Вдова. После смерти супруга приняла его дела, которые пребывали в некотором запустении, скажем так… и сумела выправить, и даже развернуться. Ныне состояние ее насчитывает без малого семьсот тысяч рублей, а может, и того поболе. Да… делами она большею степенью и занимается. Имеет дочь Анну, абсолютно, как сказывают, безголовую особу, у которой из интересов шляпки да танцульки… на первый взгляд.

— А на второй?

— Как знать, как знать… — запонка легла на стол. — У каждого человека найдется, чего и от первого взгляда скрыть, и от второго.

Сигаретный дым пах ванилью. И вновь же запах не вязался ни с местом, ни с человеком, ибо не положено целителю иметь подобной вредной привычки.

— А что о… той, третьей? И парень, он рядом сидел. Если что-то и сделал, то мог…

— Парень… Бухастов Аполлон Иннокентьевич. Из купцов. Батюшка его знатным дельцом был, но скончался не так давно. Сердце, что характерно, подвело. Сынок все-то больше по заграницам проживал, но после вернулся на родную землю… что он в Австриях делал — нам неизвестно. Пока. Да и после… там нас не любят, не спешат сотрудничать, а эти заграницы, я вам скажу, еще тот рассадник.

Он выдохнул дым через ноздри.

— Но как по мне, не наш это типаж… уж больно резво стал он отцовское состояние просаживать. И скачки, и картишки, и девицы нетяжелого поведения, но с большими амбициями. А любые миллионы имеют обыкновение заканчиваться. Ныне, сколь слышал, парень решил озаботиться поиском подходящей невесты. Чтоб с состоянием… вот…

Он щелкнул пальцами.

А Демьян согласился, что Гезлёв — вполне себе подходящее место для поиска подобных невест. Вон девиц сколько, выбирай по нраву.

— Что до другой вашей знакомой, то тут все куда как интересней, да… Василиса Александровна Радковская-Кевич.

— Что?

Пуговка выскользнула из пальцев. Мелкая какая, юркая, а Никанор Бальтазарович смотрит и, как показалось, с насмешечкой.

Демьян слышал о Радковских-Кевич. Старый род. Крепкий род.

Богатый.

Славный, что чистотой крови, что силой, что службой государю, за которую не единожды награждался. И выходит…

— Третья дочь, самая младшенькая из девочек, правда, Александр еще моложе, но он нам мало интересен. Студиозус, только из тех, правильных, которые опора трону и так далее… старшая сестрица Марья, в замужестве Вещерская…

— Княгиня.

— Княжна, — поправил Никанор Бальтазарович. — Но да, княгиней она рано или поздно станет. Наследник у Вещерских один, так что…

Василиса не походила на особу столь родовитую. Да, чувствовалось в ней нечто иное, отличающее ее от простых смертных, к которым себя причислял Демьян, но да мало ли на землях русских дворян?

Немало.

А вот таких — единицы.

— Вторая по старшинству Анастасия. Ныне во Франции проживать изволит, куда уехала работать… зря, конечно. Наши ныне локти кусают, что упустили. А почему? Потому как не верили, что от бабы в работе польза быть может. Пускай вот кусают… может, еще вернется. Вернут. Если найдут, что предложить.

Пуговицы закончились.

И рубашку Демьян заправил аккуратно, всецело сосредоточившись на нехитром этом действии.

— В брак она не вступала, но донесли, что вполне себе открыто, в духе времени, сожительствует с неким Безье, французом по рождению, и тоже ученым… исследуют методы накопления и передачи силы. Это то, что удалось узнать.

— А…

— А вот Василиса… если позволите, гадкий утенок в лебяжьем семействе, — он усмехнулся, и Демьяну стало обидно. Какой из нее гадкий утенок?

Женщина.

Миловидная. И спокойная. И…

— Во-первых, особыми талантами она не обладает. Ну или скрывает их весьма тщательно. Во-вторых, крайне неудачлива в личной жизни… пять помолвок было и все пять не состоялись.

Почему? Нет, всякое случалось, но разрыв помолвки всегда был поводом для сплетен. Да и пятно на репутации… а тут пять раз?

И Демьян получил ответ на немой свой вопрос.

— В свете упорно гуляют слухи о проклятье, хотя Радковские категорически отрицают, что оно существует. И даже обследование проводили, только слухам что? Слухам на науку плевать.

Пиджак вдруг показался тесным.

И нелепым.

Измялся вот, будто Демьян в нем акробатические экзерсисы устраивал, а не мирно прогуливался и в ресторане сиживал. На брюках пятно возникло, невесть как появившееся. Да и сам он…

— Факты же весьма интересные. Первый жених ее бросил перед самою свадьбой. Любовь там у него приключилась, как говорится, всей жизни. Скандал вышел знатный, но Радковские подсуетились и вторую помолвку устроили. Да только и тут не вышло. Опять же перед самою свадьбой катался верхом, свалился и шею сломал… вроде как со всеми случается, но тут уж кто-то сплетню пустил, что и первый жених вовсе не сбежал с горничной, но умер, а от света это скрыли. А чем дурнее выдумка, тем она живучей. Радковские третью помолвку объявили…

Никанор Бальтазарович стряхнул пепел в стеклянную чашу.

— …и даже почти до венчания дело дошло, только вот по дороге в церковь кони понесли, коляску опрокинуло, да не просто так, а на мосту. Невесте ничего, ни царапинки, а жених утонул. Вот.

Странная история.

И целитель кивнул, с мыслью соглашаясь, что и вправду странная.

— Расследовали, будьте уверены, со всем возможным тщанием. И ничего-то не нашли. Но с четвертой помолвкой Радковские уже не спешили. Отослали девицу по Европам путешествовать, а уж когда вернулась, то и объявили о скором замужестве…

Демьян покачал головой.

Стало вдруг жаль Василису, которой, верно, немало пришлось пережить. Люди злы. И жадны до сплетен. И наверняка не щадили ее, но пытались вытянуть подробности, узнать нечто такое, что другим неизвестно.

— На ужине перед свадьбой жених косточкой подавился. Повара недоглядели, но…

— Насмерть?

— Нет. Перепугался только и скоренько помолвку расторг. А тут уж кто-то додумался, что, мол, в проклятье дело, в прабабке их, которая из степняков была. Именно потому, дескать, и проклятья обнаружить не способны, что магия иная, кровь иная… а сами видели, внешне девица от родни крепко отличается… да…

— И что за прабабка?

— Была у них в роду история, о которой Радковские крепко вспоминать не любят. Дед нынешнего князя в набег пошел. Оно-то ладно, дело молодое, по тем временам обыкновенное. Да только он с набега девицу привез, с которой и обвенчался, хотя ж вся родня против была. Кому нужна в роду дикая степная кровь? Правда, Радковский, как после выяснилось, не дурак был. Позвал целителей, чтобы ту кровь запечатали, оттого и рождаются Радковские светлыми да голубоглазыми, как должно.

На сказку походило, из тех, что так любила сестрица слушать, про грозных воинов и девиц распрекрасных, про любовь до самой смерти и после нее даже.

Ей бы понравилось.

— Но верно что-то там не до конца сладилось, вот время от времени и прорывается кровь степная. А где она, там и проклятье… последний жених, из бедных да благородных был. Вещерская отыскала. И она же свадьбою занялась, только…

Опять не вышло.

— Руку сломал. И скоренько жениться передумал. Верно, понял, что никакое приданое жизни не стоит. Вот так-то… могла ли она что-то сделать? Как знать… семья старая, свои секреты имеет. И хотел бы сказать, что безопасно вам рядом с этой дамой, да не могу.

Это Демьян и сам понимал.

Ни кровь голубая, ни вереницы предков благородных от революционной заразы не спасали. А потому… потому он постарается от всяких подозрительных девиц держаться подальше.

И вовсе…

— Возьмите, — из кармана Никанора Бальтазаровича появилась подвеска вида самого легкомысленного: розовая жемчужина в оправе из белого золота. Оправа эта, хрупкая весьма, оплетала камень этакою паутинкой. — Серег вы не носите… хотя…

— Не ношу, — мрачно заявил Демьян.

— А придется.

— Может…

— Нет, — идея, пришедшая в голову Никанору Бальтазаровичу, показалась ему донельзя удачною. И вон, глаза загорелись нездоровым целительским энтузиазмом, спастись от которого, как подозревал Демьян, не в силах человеческих. — Так будет удобнее всего. И контакт с физическим телом, и энергетические узлы… вы бы знали, сколько в ушах энергетических каналов.

Демьян не знал.

И знать не желал.

— Ну же, дорогой мой, не упрямьтесь. Вы столь скучны, что этакая малость просто несколько оживит образ… барышням понравится.

— Не думаю.

— И не думайте. Найдется, кому подумать за вас. Вы, главное, рекомендации целителя исполняйте. Сидите смирно, больно не будет… и не кривитесь. Слышали, сам цесаревич серьгу вдел.

Цесаревич на то и цесаревич, что ему позволительно, что серьгу, что цепку, что хоть алмаз в лоб. А Демьян — человек служивый, ему этакие вольности не по чину. Да и в родном управлении всерьез принимать перестанут, не говоря уже о людях авторитетных, с которыми время от времени приходилось иметь дело.

Больно и вправду не было.

И прокола-то Демьян не ощутил, только прохладу и тяжесть серьги, что повисла этакою капелькой. Ее тянуло потрогать, но стоило поднять руку, как Демьян получил по пальцам.

— Что вы как маленький в самом-то деле? — с упреком произнес Никанор Бальтазарович. — Дайте себе время. Привыкнете и еще удовольствие получать начнете.

Привыкать к этакому безобразию Демьян не собирался, давши себе слово, что потерпит его дела ради, а по возвращению домой всенепременно избавится.

— К слову, вы верхом ездите? — поинтересовался Никанор Бальтазарович, отстраняясь. Он склонил голову налево, потом направо.

Хмыкнул довольно.

— Езжу.

— Хорошо или так?

— Хорошо.

— Чудесно… тут весьма пристойные конюшни имеются, прогуляйтесь завтра с утреца.

— Насколько с утреца?

— А вот как встанете… многие балуются, места у нас красивые, просто дух занимает… и не дичитесь, Демьян Еремеевич, не сторонитесь знакомств. Мало ли, с какими людьми судьба сведет?

Совет прозвучал почти приказом.

И Демьян склонил голову. Что ж, всяко лучше, чем бесцельно по пляжам бродить.