Леди, которая любила готовить

Глава 11

Василиса злилась.

С нею это случалось редко, то ли в силу характера, то ли по привычке, пониманию, что ничего-то злостью не изменить. И надо лишь вдохнуть поглубже и сказать себе, что надо погодить, и все непременно наладится.

Но сегодня…

Она злилась.

И злость эта требовала выхода. Даже Ляля, ощутив неладное, поспешила заняться делами, ибо, пусть и невелик был дом, но запущен до крайности. И восстанавливать его придется долго.

Так она сказала.

И исчезла.

А Василиса спустилась на кухню.

Огляделась.

Расставила склянки с приправами, открыла крышку, вдохнула острый пряный аромат орегано. А вот шалфея надо будет свежего на рынке глянуть. И посеять розмарин. Прежде тетушка выращивала его на подоконнике, в глиняных, облитых глазурью, горшках. Куда подевались и они?

Или прячутся где-то в доме?

Там же, где прячутся чудесные куклы и старые формы для выпечки, покрывшиеся снаружи толстым слоем окалины, а изнутри выскобленные, вычищенные до блеска. И чугунные сковородки, про которые тетушка говорила, будто достались они ей от свекрови, а той — еще от ее матушки, и потому не было в мире сковородок лучше. За годы чугун напитался маслом, сделался гладок и темен, обзавелся тем характерным блеском, что выдает и вправду качественную посуду.

Василиса вздохнула и, вернув склянку на полку, обняла себя.

Огляделась.

Продать это место? Зачем? И почему именно сейчас, когда оно понадобилось Василисе? И когда она решила, что станет тут жить? И вовсе не месяц-другой, и даже не крымский сезон с золотой его осенью, что пахнет спелыми яблоками, но совсем?

Как Марья вовсе…

Василиса присела у кофра и вытащила мятый пакет. Корица в палочках. А рядом — та самая драгоценная ваниль, которую привозят по особому заказу прямо из Петербурга. Темный, черный почти какао-порошок с горьковатым запахом. И другой, тоже порошок и тоже какао, но посветлее. И запах у него сладковатый.

Надо испечь торт.

Торты всегда успокаивают, а Василисе требовалось успокоиться.

Марья…

И почему она промолчала там, дома? Почему не сказала сразу, позволив надеяться на отъезд? Не желала скандала? Но когда Василиса скандалила? Не хотела показать себя жестокой перед Александром? Но он, думается, только одобрил бы. Он ведь не хотел, чтобы Василиса уезжала.

Она смахнула слезу и села на стул.

Пакет с какао остался на коленях. Темное лучше выбрать, то, которое почти черное, острое, с резкою перечною нотой. И усиливая ее, Василиса добавит в тесто щепотку красного перца. Пожалуй, получится интересно, как тот шоколад, который ей из Мексики привезли.

— Барышня? — Ляля осторожно заглянула на кухню. — Я вот за молочком послала. Яйца-то с мукою загодя привезла, знала, что не утерпите, а за молочком вот послала. Еще пахты велела взять и сыворотки.

Она остановилась на пороге кухни, замерла, вытянув шею.

— Спасибо, — слезы высохли, и Василиса нашла в себе силы улыбнуться.

В конце концов, дом не продан и даже не выставлен на продажу.

А Марья…

Она позвонила, когда небо за окном посерело, готовое вспыхнуть всеми оттенками золота. И Василиса вышла на террасу, развернула старое тетушкино еще кресло, в котором та любила сиживать. И, забравшись в него, поняла, что если не совсем счастлива, то почти.

Стрекотали кузнечики.

И птицы пели, где-то совсем рядом, должно быть в саду, что слегка запущен, но тем и хорош. И море гляделось темным, густым, что хорошее варенье. Василиса и настроилась-то, на закат, на тишину, в которой никто-то не станет ее беспокоить. На ночь, что вот-вот упадет, придавливая берег бархатной тяжестью, и в искупление принесет долгожданную прохладу.

Она готова была к ней.

А появилась Ляля и сказала:

— Барышня, вам там сестрица телефонирует. Просит, чтоб позвала вас…

Пришлось вставать.

И ронять плед.

И откладывать книгу, которую Василиса не читала, но просто взяла с собой. Подниматься в кабинет, гадая, что же вдруг понадобилось Марье и столь неотложно.

Лучше бы…

— Чего она звонила? — Ляля, поняв, что хозяйка успокоилась в достаточной мере, чтобы вовсе в слезы не ударяться, уперла руки в пышные бока свои. — Это из-за кавалера расстраиваетесь?

— Кавалера? — Василиса нахмурилась.

— Того, что цветочки прислал.

— А… нет, кавалер не виноват. Она дом продать хочет.

— Какой?

— Этот, — Василиса провела ладонью по столешнице. Выполненная из бука, та за годы потемнела, обзавелась неровною окраской. Где-то на ней остались пятна, где-то царапины, пусть замазанные воском, но все равно видные, что шрамы.

— С чегой это?

— Не знаю, — Василиса встряхнулась и встала. Марья… может, она и хотела продать дом, но не она распоряжалась имуществом. Это дело семейное. Василиса поговорит с ней.

С Настасьей.

С Александром.

Она сумеет подобрать слова. Объяснить, что нет нужды продавать этот дом, что… он нужен. Ей, Василисе, нужен. И кажется, забывшись, произнесла это вслух.

— Вот и правда, барышня, не берите дурное в голову. Хотеть и продать — разные вещи, — Ляля склонилась над кофром. — Чегой готовить думаете?

— Торт.

— На ночь глядя? — Ляля прищурилась.

И вправду время позднее, да и плиту не мешало бы испытать, тоже далеко не новая. И может статься, что греется неровно, если и вовсе не греется.

— Тогда кексы, — решилась Василиса. — Шоколадные… есть кислое молоко?

— А то как же…

Она и с кексами провозилась до полуночи. Но готовка, как водится, окончательно успокоила, стерла послевкусие неприятного разговора.

Марья…

У Марьи всегда характер был непростым, Василисе ли не знать. Это все из-за бабушки, решившей, что, раз уж Господь не дает наследника, то можно оного из наследницы воспитать. И воспитала. Родителям отписаться? Только… пока письмо дойдет до Египта, пока вернется… да и не будут они лезть в дела семейные, разве что велят сестрицу слушаться.

Она старшая.

Она лучше знает, что Василисе надобно.

А вот про кавалера спросить следовало бы, заодно попросить, чтобы не отправляли его в Крым, что не собирается Василиса в очередную авантюру со сватовством ввязываться, что довольно с нее женихов и прочих глупостей.

И семья собственная ей без нужды.

Есть одна. Хватит.

И подсыпая муку в темное тесто, осторожно вымешивая ее лопаточкой, чтоб не опали взбитые белки, Василиса вновь чувствовала себя счастливой. Когда же кухня наполнилась шоколадным пряным ароматом, остатки злости растворились в нем.

Крем надо бы сделать, но… уже завтра.

Пожалуй, сырный, со взбитыми сливками. Масляный будет чересчур тяжел и сладок, хотя, конечно, можно поубавить тяжести, добавивши сырой ягоды, но… завтра. Василиса решит завтра.

В сон она провалилась сразу, только отметила, что белье, пусть и свежее, пахнущее лавандой, все равно еще то, с тетушкиных времен. А вот матрацы поменять надобно, отсырели, и просушка им не помогла. Эта была последняя ее мысль.

И первая.

Проснулась Василиса с солнцем, зажмурилась, уговаривая себя поспать еще немного, но, как обычно, уговоры не помогли. И тут-то она была чужой в своей семье, где, напротив, предпочитали ложиться поздно, но и вставали ближе к полудню. А Василиса вот любила тихие звонкие утренние часы, когда воздух еще дышал морской свежестью, и легкая прохлада уносила остатки сна. Она накинула заготовленный Лялей халат поверх ночной рубашки, и как была, простоволосая, босая, вышла на террасу.

Солнце поднималось.

Оно выползало выше и выше, раскатывая по морской глади золотые полотна. Будто шелка драгоценные, один другого краше. Где-то там, вдали, поднималась туманная дымка, и в ней звенел, заблудившись, колокольный звон.

В доме было тихо.

Ляля спала.

Да и Аким, верно, дремал.

Василиса же прошлась по дому, вспоминая и будто наново знакомясь с ним, некогда родным и близким. Вот в этой гостиной, стены которой теперь казались бледны, она любила сиживать с книгой. Книг у тетушки было превеликое множество, но все больше пустых, как говорила Настасья, романчиков. Она такие читать брезговала.

А Василисе нравилось.

И чтобы про любовь, и чтобы про страсти всякие, но всенепременно с хорошим концом.

А вот комната, где тетушка рукодельничала. И вновь же шкафы пустые, пыли нет, но от пустоты больно. Занавеси, кружевом отделанные, потерялись где-то, а шторы в узкую полоску остались на месте, только прежде они были темного, насыщенного цвета, а ныне… надо менять.

Пол под ногами теплый, паркетины чуть гуляют, гнутся, поскрипывая.

И хорошо.

Василиса спустилась на кухню. Кексы остыли, потемнели, но не утратили ни мягкости, ни аромата. Так и стояли в стазис-шкафу, ожидая, когда же Василиса вспомнит о них и о кремовых их нарядах.

— Я помню, — сказала она, хотя, наверное, нелепо это — с едой беседовать.

Сливочный сыр, сливки и пудра, капля апельсинового концентрата. И толика силы, закружившая смесь, добавившая ей легкости.

Вот так.

Сковородка. Песок и джезва… кто сказал, что завтракать нужно непременно овсянкой, а шоколадные кексы вредны? Может, и не слишком полезны, но иногда ведь можно.

Василиса съела два. А оставшиеся пару дюжин убрала в стазис-шкаф. Может, в гости кто заглянет… или вряд ли? А если нет, можно самой визит нанести.

К примеру, на виллу, которая у моря и… неприлично, пожалуй. Еще сочтут ее назойливой, если не хуже. Нет, наносить визиты Василиса не станет, а с кексами вполне себе Ляля управится.

А утро звало.

Хотелось… бежать, лететь навстречу рассвету. Или хотя бы по морскому берегу, проверяя, не заросла ли старая тропа. А после до леса, прозрачного сосняка, что на солнце одуряюще пахнет смолой и хвоей. И… почему бы нет?

Костюм для верховой езды она брала.

А лошади… вчера ведь кого-то в экипаж запрягали?

Ляля не обрадовалась.

— Глупость вы придумали, барышня, — сказала она, отчаянно зевая, всем видом показывая, что нормальные-то люди в этакую рань спят и сны видят пречудеснейшие, а не собираются верхами ездить да в мужской одежде.

— Ты можешь остаться здесь, — разрешила Василиса, сама собирая косу. Волосы ее темные были тяжелы и непослушны. Гладкие, что шелк, они путались, ловили и ломали зубья гребней, а потому требовалась немалая сноровка, чтобы с ними управиться.

— Так…

— Места я знаю, — Василиса пожала плечами. — Верхами держусь неплохо…

— А то, — Ляля все-таки зевнула, прикрывши рот ладошкой. — Узнает кто из ваших, что одну пустила, заругаются. Акимку вон возьмите.

Возьмет.

Приличия ради. Но после всенепременно потеряет, как раньше, когда она, Василиса, знала, как вырваться на свободу, как пролететь по-над морем, распластавшись на горячей конской спине.

В городе дамы катались степенно.

Шагом.

А если кому случалось коня рысью пустить, так и та получалась какою-то неспешною, чтоб все, кому случилось увидеть, сумели оценить и конские стати, и великолепие наездницы.

— Из коней-то кто есть?

Из шкафа Ляля вытащила светлый костюм, присланный Настасьей, да так ни разу не одетый. В городе как-то невозможно было и подумать о том, чтобы примерить брюки. А тут… он и тут был невозможен, но амазонка давно уж сделалась мала, а новой Василиса не заказывала, ибо вот не доставляла ей степенная езда никакого удовольствия.

И вот что делать?

Примерить?

Не в юбках же кататься в самом-то деле.

— Непотребство какое! — восхитилась Ляля, когда Василиса застегнула последнюю пуговку. И глянув на себя в зеркало, она согласилась: непотребство полное.

И восхитительное.

Узкий жакет доходил до середины бедра, прикрывая ягодицы, которые, впрочем, все одно угадывались. Сверху он был одновременно и строгим, под мундир, и в то же время подчеркивающим стройность фигуры. Штаны гляделись тесными, и ноги обрисовывали так, что Василиса густо покраснела.

Вздохнула.

Почти решилась отказаться от мысли, — вдруг кто увидит ее в этаком наряде — но после велела себе не глупить. Кто увидит? Да если и увидит, то что? Старым девам позволено куда больше, нежели юным трепетным барышням.

А юной и трепетной Василиса давно уже перестала быть.

Она надела кепи.

И оглянувшись, улыбнулась собственному отражению, которое вдруг больше не казалось ей нелепым или ничтожным. А после спустилась. Аким ждал у конюшен, глянул на барыню и покраснел, отвернулся, пробормотавши что-то, явно нелестное.

Пускай.

Зато вот при виде коня, которого Аким держал, Василиса расплылась в счастливой улыбке. Надо же… а она и не знала… коней после тетушкиной смерти перевезли в имение под Ахтиаром, а после переслали на фермы.

Выходит, не всех.

— Здравствуй, — сказала она, перехватывая повод. И жеребец вскинул было голову, резанул взглядом, но, признавши, всхрапнул. И к угощению потянулся. Горбушку хлеба, щедро посыпанную солью, он взял осторожно, мягко. А Василиса погладила бархатный нос.

— Хмурый, — сказала она, и конь закивал, признавая, что его это имя. — И давно ты тут?

— Так… господин барин велел перевезти, — отозвался не конь, но Аким. — Сказал, что ваш будет. Только того… барышня, глядите, он злой.

— Знаю.

А жеребец, повернувшись к Акиму, заржал тоненько, предупреждая, что и вправду злой, что не подпустит к себе никого-то постороннего. Только разве ж Василиса посторонняя?

Своя она.

И, похлопав по шее, Василиса перекинула повод.

— Тут у нас еще кобылка имеется, — Аким явно полагал, что барышня совершает ошибку, хотя прямо перечить не смел. — Красивая. Молоденькая. Смирненькая.

— Чудесно.

Василиса взлетела в седло легко, будто и не было тех лет, которые провела она вдали от этого места, связанная путами приличий и обстоятельств. И наклонившись к самой конской шее, прильнув к ней, она сказала:

— Прокатишь?

Конь заплясал.

И пошел широкой ровной рысью.

— Барышня! — Аким поспешно взобрался на каурого мерина, хорошего статью, но более приземистого, ширококостного. Такой хорош в упряжке, но никак не под седлом. Впрочем, Василиса попридержала Хмурого, хотя тот и выказал недовольство.

— Погоди, на поле выйдем, — пообещала ему Василиса, чувствуя, как закипает кровь.

Она бы и сама…

Она и сама… широкое полотно дороги манило. И Василиса, привстав на стременах, громко свистнула. А Хмурый затряс головой, коротко всхрапнул и разом перешел в галоп. Он сперва осторожничал, будто не до конца доверяя этой вот ровной с виду дороге, а может, и наезднице, которая слишком долго отсутствовала, чтобы вот так признать ее. Но стоило свернуть вбок, на знакомую тропу, что разрезала густую зелень лугов, и Хмурый полетел стрелой.

Конь разрывал упругий воздух, заставляя пригибаться, прятаться за могучую его шею.

Где-то сзади донесся окрик.

И растаял, украденный ветром.

— Хороший мой, — сказала Василиса, когда конь, уставши, перешел сперва на рысь, а после и на шаг. — Как же я по тебе скучала.

Хмурый встряхнул головой, будто говоря, что, если б и вправду она скучала, то нашла бы время выбраться. Чай, поместье от города не так и далеко.

— Виновата, признаю.

И Александру спасибо сказать надо будет. А лучше торт отправить, торту он точно обрадуется. Вырасти вырос, а как был сладкоежкою, так и остался.

Конь шел по мягкому ковру из сухого мха и иглицы, время от времени останавливаясь. Уши его шевелились, он явно прислушивался к тому, что происходило вокруг. И Василиса сама поневоле стала прислушиваться.

Вот с шелестом поднялась птица.

Закричала где-то в стороне, словно предупреждая о неведомой опасности. Вот качнулись ветки, пуская по ковру длинные утренние тени, будто кто-то чужой, выглянувший с изнанки мира, примеривался, как половчее ухватить Василису.

Сердце заухало.

Заколотилось.

Хрустнула ветка вдалеке, заставивши коня замереть. По шкуре его прокатилась дрожь. Того и гляди, взовьется на дыбы, скидывая всадника.

— Спокойно, — дрогнувшим голосом велела Василиса. И поводья подобрала. С седла она себя ссадить не позволит. Сколько себя Василиса помнила, всегда-то у нее получалось с лошадьми ладить, все ж была польза и от той, иной крови. — Тихо, хороший мой… это просто лес. И просто птица. Сейчас к берегу выедем. На берегу нестрашно…

Она уговаривала и его, и себя, успокаиваясь самим звуком человеческой речи. И Хмурый слушал. Вот прошла мелкая дрожь по шее, а шаг он ускорил, пусть и не до рыси, но все же шел широко, красиво вынося ноги, будто на параде.

Заухало в ветвях.

Захохотало.

— Тихо, — Василиса натянула поводья. — Тихо…

Долгий тоскливый вой донесся из чащи. А после раздался выстрел. И еще один. Звук был сухим, хлестким и совершенно неуместным в тихое это утро.

Василиса придержала коня.

И, привстав на стременах, прислушалась. Эхо еще гуляло по лесу, но только оно лишь… и как быть? Куда ехать? Может, конечно, и охотники это. Если есть леса, должны и охотники быть. На перепелов там или прочую птицу… и больше ведь не стреляют?

Нет.

В лесу стояла звонкая тишина. Птицы и те смолкли, не решаясь тревожить ее.

— К морю, — сказала Василиса, точно конь мог ее понять. И не удивилась, когда тот совершенно по-человечески кивнул и, развернувшись, зашагал сквозь лес.