Леди, которая любила готовить

Глава 22

Не сказать, чтобы Демьян долго маялся сомнениями. Все ж Всевышний наделил его натурой довольно прямой, местами, если верить матушке и сестрице, довольно-таки косной, не способной к тонким душевным переживаниям.

Решение он принял.

А принявши, приступил к претворению оного в жизнь. Первым делом следовало привести себя в порядок и хоть как-то скрыть треклятого дракона, усы которого, выползшие на шею, за ночь будто бы увеличились. Теперь один выглядывал справа, а другой — слева, протянувшись до самого уха этакой черно-красной извилистой лентой. Перебрав все три рубашки, оставшиеся в шкафу, Демьян пришел к выводу, что ни одна из них это непотребство не прикроет.

Подумал было заглянуть в лавку, благо, имелось их немало, но после от мысли отказался. Это надо будет не просто высокий воротник, а такой, что прямо до ушей. И глядеться этот воротник будет куда как комичнее, нежели просто часть… рисунка.

Демьян вздохнул.

И рубашку надел.

И охотничий костюм из гладкой сизой ткани. Перчатки натянул. Поморщился и снял. Может, конечно, оно не совсем благородно, зато привык он руки свободными чувствовать.

На конюшнях его встретили как родного, и жеребца привели крепкого, тех статей, что ясно указывали на присутствие фризских кровей. Пожалуй, что не просто указывали, пожалуй, что чистым фризом ему не позволяла называться лишь простоватая соловая масть, которая, впрочем, нисколько не портила впечатления.

— С норовом, — предупредил конюх. — Зато ходкий и выносливый. И если поймет, что всадник не вчера в седло сел, то и вести себя будет прилично.

С конем Демьян поладил быстро, тот попытался, конечно, плясать, пошел вбок, явно грозя приложиться к стене, да, почуяв, как натянулись удила, выправился, сделал вид, будто вовсе не собирался пакостничать.

Снизу вдовий дом — вот уж чему не шло название — гляделся едва ли не заброшенным, облепленным темным глянцем винограда, запыленным, одиноким. Но стоило подъехать ближе, как во дворе появилась Ляля.

— А барышни нету, — сказала она, окинувши Демьяна тем самым женским взглядом, который и внимателен, и в меру расчетлив. И видно, был признан он годным, коль Ляля продолжила. — На конюшни отправилась. С этою… инспекцией.

Она кивнула, довольная, что одолела непростое слово.

— И когда вернется, не ведаю.

— Жаль.

— А то… еды-то не прихватила вовсе. Я уж мыслила сама ехать, а тут вы…

И снова уставилась.

А Демьян не стал обманывать ожиданий.

— Буду рад помочь, если, конечно, это будет удобно. И если подскажете, где эти конюшни искать. Я не местный.

— А откудова будете?

— Отовсюду… отец военным был, вот где стояли, там и жили. После уж матушка осела в Москве, а я на службу пошел. Теперь вот… в Ахтиаре обретаюсь.

— Служите? — уточнила Ляля, не оставляя сомнений, что информация столь ценная будет сохранена и передана хозяйке.

— В отпуске. По ранению.

Она вновь кивнула и предложила:

— Может, вы в дом пройдете? Я скоренько сумку соберу, а то ведь знаю ее. Если там не порядок, а какой порядок, когда хозяева годами носу не казали? Теперь до самое ночи порядковаться станет… и голодная. А разве ж это дело, голодать? Вот свезете, может, сподмогнете чем… советом там… толковый мужик в любом деле сгодится…

И под плавный этот речитатив Демьян сам не заметил, как в доме оказался, а после — и в седле, и на дороге, которая Лялиными описаниями оказалась и вправду проста. Камень он не пропустил, тропу обнаружил, а там и конюшни увидел.

Пребывали они не в самом лучшем состоянии.

Поравнявшись с левадой, он спешился.

Здесь пахло… запустением, пожалуй. И тоской, что поселяется в местах, лишившихся души. Демьян огляделся, отметивши, что сухую землю левады, что лошадей, по ней гулявших, хотя, конечно, вряд ли это топтание можно было назвать прогулкой. И сами животные были до крайности грязны и несчастны.

И уж позже, подобравшись совсем близко, он заметил Василису.

Та сидела на земле, скрестивши ноги, положив на одно колено горбушку темного хлеба, а на другое пристроивши флягу. Глаза ее были прикрыты, голова отклонилась, упершись затылком в грязный столб. И казалось, что женщина спит, и что сон ей видится пречудесный, если она улыбается вот так, легко и спокойно.

Ею хотелось любоваться.

И за это желание было стыдно, как и за то, что он, Демьян, пока не совершил, но совершит.

Веки Василисы чуть дрогнули, и Демьян не нашел ничего лучше, чем сказать:

— Приятного аппетита.

А она обрадовалась.

Взяла и обрадовалась, хотя никаких-то особых причин радоваться незваному гостю у Василисы не было. Но Демьян почувствовал эту радость. А получасом позже, сидя на краю старого пледа, он ел черный теплый хлеб с теплым же салом, запивая его горьковатою колодезной водой. И где-то высоко в небе пел жаворонок, а совсем рядом лениво курлыкали голуби. Эта тишина, не совсем даже тихая, была весьма уютна.

Как плед.

Тарелки.

Серебряные вилки с костяными ручками и монограммами на этих самых ручках, повторяющими монограммы на салфетках. И в то же время — рыжая глина и запеченные со сметаной грибы, слишком простые для важной этакой посуды. Но все-то было гармонично.

И на своем месте.

— Я обычно ем куда как меньше, — Василиса подхватила рыжую лисичку. — Но тут выложилась чересчур. Хотела восстановить охранный контур, но оказалось, что силенок моих на это точно не хватит. Придется Сашку ждать. У него-то сил куда больше.

Она отправила в рот и лисичку, и кусок хлеба, и закусила соленым огурцом.

— Понимаю. Я бы помог, но… ныне и сам не совсем, чтобы в форме.

Огонек возвращающейся силы сидел в груди, трепетал, и захотелось вдруг раздуть его, выпустить, позволить силе выплеснуться. В прежние-то времена Демьян не с одним кристаллом справился бы.

А сейчас…

Нет, неразумно.

Хорош он будет, если свалится без сил, вынуждая Василису метаться и искать целителя.

— Это мелочи, — она вытянула ноги. — На самом деле с кристаллами разобраться просто. Дома где-то есть накопители. Точно должны быть. Александр не мог отправить меня без запаса. Значит, надо просто поискать, а потом перелить силу. Если бы все остальное решалось так же.

Она вздохнула и заглянула в опустевший горшочек.

И во второй.

И снова вздохнула.

— Я могу чем-то помочь?

— Не знаю. Я… действительно ничего не знаю, — Василиса обняла себя. — Вчера мне вдруг сказали, что эти конюшни, оказывается, принадлежат мне. Уже несколько лет, как принадлежат. Но никто почему-то не удосужился поставить меня в известность. Нет… Марья… понимаете, ей всегда внушали, что она старшая, что должна заботиться о других, что на ее плечах ответственность за род и все такое. И она заботится. Родители наши… княгиня… то есть, бабушка, полагала их слишком легкомысленными, и не без причины. Они уехали в Египет и больше ничем-то, кроме древних могил, не интересуются. Настасья точно так же увлечена своей наукой. Александр… когда бабушки не стало, ему было шесть. Марье двадцать. И она вдруг стала главой рода. И заодно уж всего, что роду принадлежит. И я понимаю, почему она так поступила. Действительно понимаю. Но…

— От этого не менее обидно?

— Именно, — согласилась Василиса. — Обидно. Ведь важна не только выгода, да и… конюшни приносили неплохой доход. Может, не такой большой, как ее суконные фабрики или фарфоровый заводик, или тот химический, который она подле Москвы поставила, но все одно… просто… ими нужно было заниматься. А Марья ничего не понимает в лошадях.

— А управляющий?

— Тетя не держала управляющего. Она тут всем сама заведовала. Ей это нравилось. Часто повторяла, что только это и придает ее жизни хоть какой-то смысл. Марья же… она просто кого-то наняла. А этот человек сказал, что лошадей надо продать. И она подумала, что действительно надо.

Василиса печально усмехнулась.

— Только с ценой ее обманули.

— Полагаете?

— Знаю. Сергей Владимирович сохранил копии всех бумаг, которые ему присылают. Он, к слову, тоже в лошадях смыслил мало, да и… у нас столько всего, что он большую часть года на Севере проводит. Фабрики там… я говорила?

Демьян кивнул.

— Вот… думаю, что и бумаги эти не сам он раскладывал, а кто-то из помощников. Вот и вышло, — она все-таки поднялась. — Хотите, покажу, что тут уцелело?

Дома.

Крепкие строения. Два из белого камня, одно из красного кирпича, и очертания этой конюшни показались Демьяну смутно знакомыми. Крыши, конечно, просели, местами прохудились, но и тут можно было обойтись малыми силами. Стропила гляделись в достаточной мере мощными, чтобы не требовать замены. А уж с латками любые более-менее толковые рабочие управятся.

Это он и сказал. И обрадовался улыбке, будто Василиса только и ждала, что ценного его мнения.

— Мне тоже так показалось, но… я никогда не занималась строительством. И вообще ничем не занималась, если подумать. Кроме готовки, пожалуй.

Вот лошади пребывали в том запущенном состоянии, которое вызывает одновременно и жалость, и понимание, что вытащить их едва ли удастся. Старики точно долго не проживут.

— Позволите? — Демьян, не дожидаясь согласия, перебрался через ограду, которая прогнулась, но выдержала. Однако дерево ставили крепкое, хорошо высохшее, стало быть, и леваду поправить получится малой кровью.

Он подошел к ближайшей кобылке непонятной породы. Была она низка и чересчур костлява. Спина ее прогнулась, а брюхо обвисло. На ногах вздулись узлы коленей, выдавая, что болезнь, которую некогда вышло бы поправить малой толикой силы, ныне перешла в весьма запущенную стадию.

На копыта, разъехавшиеся, поднявшиеся характерного вида башмаками, и смотреть было больно.

Ветеринар не возьмется.

Не той ценности эта лошадь, чтобы тратить время на возню, которая вряд ли принесет хоть какой-то эффект.

Демьян поднял ногу.

Потрогал горячий сустав.

— Помочь не выйдет? — тихо спросила Василиса.

Кобыла просто смотрела, печально, будто понимая, что участь ее практически решена.

— Совсем она точно не поправится, но вот… попробовать можно.

— Попробуем, — согласилась Василиса. — А вы… случайно не знаете хорошего ветеринара?

— Здесь — нет.

— А если не здесь?

— Если не здесь… — Демьян задумался. Племянник его, старшенький сестрицын отпрыск, пошел в ветеринары, хотя сама сестрица спала и видела его законником. Но нет, не пожелал. Заупрямился.

Пошел учиться.

А ныне выучился… и вот жениться собрался.

— Честно, не знаю, сколь хорош, но… закончил свою Академию с отличием. И приехать не откажется. Скорее всего, не откажется.

Поскольку сам писал, что работа, конечно, имеется, ибо человек, одаренный силой, всегда найдет, к чему оную приложить, но все больше простая.

Пустая, как он говаривал.

Ему хотелось подвигов, а приходилось пользовать дамских левреток, ибо по Петербургу прокатился слух, что у него руки больно нежные, полезные для хрупкого собачьего здоровья. Нет, против левреток Демьян ничего не имел. И сестрица этакому успеху сына радовалась, вот только…

…невестку она заранее невзлюбила.

Может, и вправду будет лучше, если уедут? Только захочет ли Сенька?

— Я напишу, — сказал он. — А пока… попробуем с тем, который местный.

— Попробуем, — согласилась Василиса охотно и протянула платок. — Спасибо вам.

— Пока не за что.

Она пожала плечами.

— Вы не подумайте. Я знаю, что эти лошади слишком старые, чтобы и вправду на них рассчитывать. А если и не старые, то породы в них нет. Купить хороших кобыл не так и просто. У меня были… только куда-то исчезли.

— Куда?

— Не знаю. Но бумаги у меня есть. По ним здесь одни лошади, а на самом деле… думаю, их продали, но в обход моей сестры. Я говорила, что она ничего-то не понимает в лошадях?

— Говорили.

— Вот… подозреваю, что и те, которые были проданы, ушли вовсе не за те деньги, что указаны в купчих. Просто… Марья… у нее много всего… она…

Василиса замолчала.

И вздохнула.

Поднялась.

— Понятия не имею, с чего тут все начать. При тетушке работало с дюжину грумов, конюхи, тренера… а теперь вот… куда они подевались?

— Можно поспрашивать. Гезлёв не так и велик, а если люди были из местных, вряд ли они далеко переехали.

— Наверное. Но… сначала, наверное, надо будет это все в порядок привести. И жеребцов купить… хотя… что-то можно попросить и с наших конюшен. Все-таки еще пара заводов сохранились. Не здесь, конечно, — она стояла и смотрела, как бродят лошади по леваде. И картина эта была весьма печальна. — Правда… возможно, Марья будет недовольна…

— Почему?

— Сложно объяснить, — она обняла себя, и Демьяну захотелось ее успокоить. Правда, он не представлял совершенно, как надлежит успокаивать благородных барышень. — Марья… она полагает, что я ни на что не способна. Что меня надо оберегать и защищать. От самой себя, как я теперь понимаю, тоже.

Вот уж кого сложно было заподозрить в беспомощности, так это Василису. И, наверное, стоило ей сказать, но Демьян промолчал.

— Сперва она попытается отговорить… как-то Александр решил, что ему вовсе не обязательно поступать в университет, что он и без университета все-то знает, что он займется делом и отправится в колонии, золото добывать. Или в Египет… Марья просто дала понять, что отныне он может опираться исключительно на свои способности, но никак не на деньги семьи. Александр обиделся. И ушел из дома. А спустя месяц вернулся, потому как оказалось, что все экспедиции требуют денег. Что без денег и опыта никому-то молодой необученный маг не нужен.