Леди, которая любила готовить

Глава 14

Ей прежде дарили цветы.

Букеты роз.

Или вот хризантем, когда одно время мода на них появилась. Или альстромерий, когда мода на хризантемы отошла. Букеты присылали с курьерами или даже вручали лично, всенепременно сопроводив поцелуем в руку и парой приятных слов. Вот только… почему-то те букеты, весьма совершенные, идеальные в каждой черте своей, оставляли Василису равнодушными.

А здесь…

Она осторожно вдохнула странный легкий аромат, в котором нашлось место что медовым нотам, что резковатому духу вяленой травы. Жесткие стебли подмаренника царапнули пальцы. Задрожали кисти, привлекая шмелей.

И…

Марья сказала бы, что дарить подобное — знак неуважения, потому как любой дурак может просто надрать цветов на лугу, тогда как настоящие композиции следует составлять с душой и толком, соблюдая писаные и неписаные правила. Иначе не получится.

Но ведь получилось.

Красиво получилось.

В духе места и свободы.

— Уже недалеко, — сказала Василиса и остановилось. Лицо мужчины, который шел, ломая тяжелые стебли трав, было красно и вместе с тем бледно. Она почувствовала вдруг и его усталость, и немалое упрямство, не позволяющее этой усталости взять верх. — Но, пожалуй, стоит немного перевести дух… жарко сегодня. Я уже и отвыкла от того, какая здесь жара.

— Как в Египте?

Он улыбнулся. И серьга в ухе блеснула искрой.

— В Египте хуже. Там столько пыли… пыль и песок.

…железная дорога. Раскаленный металл. Смуглокожие люди, которые, казалось, не замечали ни жары, ни грязи, ни вони. Они спешили облепить поезд, тянули руки, хватая за одежды, говорили на незнакомом языке.

Сновали под ногами тощие кошки и не менее тощие дети.

К этому, пожалуй, можно было бы привыкнуть. На раскопках жилось куда как хуже. Дом из песчаника. Смуглокожие служанки. Матушка, как обычно чересчур занятая, пусть не светской жизнью, но письмами и дневниками, бумагами, встречами с людьми, которые смотрели на Василису весьма снисходительно, а порой и с откровенной жалостью. И причиной тому была вовсе не сорвавшаяся свадьба. Отнюдь. Им, далеким от светских условностей, не было дела ни до свадеб, ни до помолвок. Они были увлечены давно ушедшим миром, а Василиса… Василису древности не трогали.

И потому в глазах тех людей она гляделась ущербной.

Отец, казалось, вовсе не заметил ее приезда.

Как не заметил, верно, и отъезда.

Только разве расскажешь об этом человеку постороннему? Василиса погладила мягкий клевер. И отвернулась, старательно не замечая чужую слабость. Почему-то подумалось, что вот за эту невнимательность ей будут благодарны.

— На дороге идти будет проще… — она приложила руку к глазам и прищурилась. — А там можно и в седло.

— Вот и сядете.

— А вы?

— А я и пешком. Случалось и поболее хаживать, — проворчал Демьян Еремеевич и хлопнул Хмурого по лоснящемуся боку. — Идем, что ли?

Конь мазнул хвостом, явно желая достать столь наглого человека, но не вышло. Тогда он заржал и зашагал, пожалуй, быстрее, чем следовало бы.

Впрочем, вскоре шаг замедлил.

Хмурый всегда понимал, когда и вправду баловаться не след.

— Дом принадлежал моей тетушке, — Василисе почему-то не хотелось молчать, хотя, конечно, вряд ли дела ее кому-то да интересны. — Точнее ее супругу, или его отцу, кажется, или деду… могу ошибаться, но земли выделила корона. За службу. Тогда еще места эти считались дикими… да и вода…

С водой в Крыму и ныне было тяжело.

— Но он сумел. Поднял водяные пласты, вывел вот родников пару, но так, чтоб не истощились. И с морем поладил. А тетушкин супруг уж дело продолжил. И дом достроил…

Дорога пролегла внизу сизой пыльной лентой. И Василисе подумалось, что на эту ленту ей совершенно не хочется ступать…

— Он погиб. На границе с турками. Военный был… и тетушка вернулась. Дом достался ей по завещанию. Наверное, она могла бы вернуться в Ахтиар, но не захотела. Все повторяла, что в городе тесно, слишком уж много приличий и правил, чтобы нормальный человек мог их вынести.

Дорога сама нырнула под ноги, и луг остался за спиной, зашелестел, закачался живым зеленым морем, которое в один миг стерла их следы.

— Она брала нас на лето… и весну, и осень тоже, хотя Марье с Настасьей здесь не нравилось. Потом они даже и не приезжали. Марье было некогда, она училась. И Настасья тоже училась, хотя княгиня ее учебы не одобряла. Но Настасье никогда-то особо не было дела до одобрения. Она… умела отстоять свое. А я вот любила, что Крым, что все это… и тетушку тоже. Она была замечательным человеком.

— Давно ее…

Неудобный вопрос, на грани приличия. Только задан не из любопытства.

— Лет пять уже как… я за границей была. А как вернулась, то и узнала… завтра надо будет на кладбище заглянуть, проверить. Сергей Владимирович, конечно, следит за порядком, но все-таки… это наш управляющий. Здесь, — уточнила Василиса зачем-то.

И замолчала.

Сперва она увидела клубы пыли, местной, желтовато-белой, будто грязный снег завихрило, а после уж и всадников, что летели по дороге. Они появились, словно из ниоткуда, привнеся с собой, помимо вот этой вот пыли, немалый шум. Загудел охотничий рожок. Раздался смех. А после Василису вдруг отодвинули в сторону.

— Извините, — сказал Демьян Еремеевич, глядя виновато. — Но… мало ли, сметут и не заметят.

Впрочем, волновался он напрасно. Всадники попридержали коней, перевели на шаг, а после и вовсе остановились.

— Удивительное совпадение! — Нюсе несказанно шла амазонка цвета морской волны, крою весьма простого, но за этой простотой виделись немалые деньги. И новая шляпка ее с узкими полями да высокой тульей тоже была хороша. — А мы только-только о вас говорили!

Аполлон восседал на массивном жеребце фризской породы. Вороной масти, гладкого окраса, тот казался огромным. Он тряс тяжелой головой, грыз удила и лиловые глаза, налитые кровью, глядели зло.

— Доброго дня, — Аполлон привстал на стременах. — Тоже прогуляться решили?

— Немного.

Встреча Василису совершенно не обрадовала. До дома рукой подать, даже если пешком идти, то за час они бы добрались.

Она бы предложила чаю.

И Демьян Еремеевич, конечно, согласился бы, потому как отказаться в нынешней ситуации было бы крайне невежливо. С чаем же продолжилась бы нынешняя их беседа, пускай пустая, но приятная.

И быть может…

— А коня где потеряли? — Аполлон окинул Демьяна Еремеевича взглядом, полным собственного превосходства. Тот же, виновато улыбнувшись, ответил:

— Сбежал.

— Конь?

— Конь.

— От вас?

Демьян Еремеевич развел руками, всецело признавая собственную вину. Фыркнула и отвернулась Нюся, дернула поводья, раздирая губы мелкой кобылке, которая попятилась, затрясла головой.

— А этот чей? — Аполлон указал стеком на Хмурого.

— Мой, — Василисе не хотелось разговаривать. А хотелось домой.

— Хорош… правда, староват. И порода… орловский?

— Орлово-ростопчинский.

— Для военных сошел бы, но лично я предпочитаю фризов. Сильные, — он похлопал жеребца по шее, правда, поводья не ослабил, верно, зная норов. — Из последней дюжины. Мой агент прислал. Думаю, завод открыть. Россию давно пора знакомить с по-настоящему отличными лошадьми.

Он замолчал, верно, ожидая похвалы. И Нюся поспешно захлопала в ладоши. А Демьян Еремеевич тихонько вздохнул, чтобы поинтересоваться:

— И давно вы катаетесь?

— Я недавно выехал. Терпеть не могу ранние подъемы. А вот Аннушка, кажется, у нас жаворонок.

Аннушка слегка зарозовела.

— И амазонка! Ничего не боится. Встретил ее одну, в лесу…

— Маменька спала, а мне вот… — Аннушка потрепала кобылку по шее. — Сказали, что конюшни здесь имеются, вот и решила покататься. Правда, если маменька узнает, что я одна ездила, то рассердится. А когда она сердитая, то такая занудная становится, сил никаких нет терпеть.

Это было сказано с преочаровательнейшей улыбкой.

— Возможно, — осторожно заметила Василиса. — Ваша матушка просто о вас беспокоится… здесь все-таки горы, и заблудиться легко… да и мало ли…

— Я не заблужусь, — Нюся наморщила носик. — А чтобы мало ли, то у меня вот что есть.

Она показала крохотный, как в руке удержать, револьвер.

— И будьте уверены, стреляю я преотлично!

Аполлон рассмеялся, невесть отчего. И жеребец его, то ли к смеху не привычный, то ли просто решивший показать норов, поднялся вдруг на дыбы. Захрипел Хмурый, не желая терпеть этакой наглости…

— Назад, — рявкнул Демьян Еремеевич и повод потянул, и удержал, хотя Хмурый порой бывал весьма упрям. А после, поднырнувши под шею, обхватил ее обеими руками, заговорил что-то тихо и быстро, коня успокаивая. И что удивительно, тот послушал.

— Прошу прощения, — в голосе Аполлона не было и тени раскаяния. — Застоялся… сейчас справлюсь. А вы…

— Домой, — Василиса оглянулась на Хмурого, который превнимательно слушал человека, еще недавно бывшего чужим. И за фризом следил, то и дело зубы скаля.

— Тогда не будем мешать, — сказала Нюся поспешно, словно опасаясь, что и их пригласят в гости. — А мы еще покатаемся, верно?

— Конечно, — Аполлон приложил руку со стеком к пробковому шлему. — Были несказанно рады увидеться. А вот цветов вы заслуживаете других. Более изысканных…

Он пришпорил жеребца, и тот сорвался с места одним огромным прыжком.

— Неприятный человек, — сказала Василиса, отчего-то испытывая смущение. — Простите.

— Это вы меня…

— Вас за что?

— А вас?

— Не знаю, но… моя сестра говорит, что лучше лишний раз извиниться, чем вот так… знаете, ни за что бы не подумала, что Нюся умеет верхом ездить, — Василиса сочла за лучшее тему сменить. — И весьма неплохо…

— В школах учат.

— Учат, но… не так. Практика нужна и немалая.

И отнюдь не в парке, где лошадь только рысью и пустишь.

— А еще одна, с револьвером, — не в тему заметил Демьян Еремеевич. И, вздохнувши, сказал: — Может, вы все-таки в седло сядете? А то мне, право слово, неловко…

— Потерпите, — Василиса перехватила букет поудобнее. — Тут недалеко осталось.

Этот дом оседлал скалу, в то же время сроднившись с нею, как хороший наездник сродняется с лошадью. Он врос в камень каменным же основанием, из которого вырастали беловатые стены, и плоская крыша. Черепица давно уж утратила свой блеск, выгорела местами едва ли не до полной потери цвета. Зато на ней, наглый, глянцевый, распластался виноград. Он пустил побеги по северной стене, захвативши ее полностью, попытался обосноваться и на прочих, только был остановлен.

— Дом начали приводить в порядок, но… — Василиса остановилась и смахнула пыль со лба. — Здесь давно никто не жил.

— Почему?

— Да как-то вот… не знаю, даже. Не получилось, что ли? И нет, не подумайте, меня никто не держал взаперти, наоборот… но… повода не было приехать? Когда тетя жила, то ладно, а потом… — она слегка нахмурилась. — Когда вернулась, то… визиты и снова визиты… сезон начался, и уезжать неприлично. Потом… опять визиты. И помолвка. Подготовка к свадьбе… куча всего пустого, как теперь понимаю. А казалось важным. Вот бывает же так, что ничего-то не делаешь, а время уходит.

Демьян кивнул: бывает.

— Идемте, а то Ляля, верно, изволновалась вся. Да и вам отдохнуть надобно.

— Мне бы…

— Сперва отдохнете, а после Аким вас и отвезет. Находились вы изрядно.

— И вы.

— И я, — согласилась она.

Ляля и вправду выглядела взволнованной. Нестарая еще женщина, суетливая, шумная, но при всем том какая-то на удивление уютная. Она охала и ахала, и вздыхала, и исчезла, чтобы вернуться с кувшином упоительно ледяного кваса.

— Только пейте потихоньку, — она сама разлила квас. — А то горло заболит… обед я Акиму велела с ресторации везти, только…

— Мне бы… — тихо произнес Демьян, чувствуя себя до крайности неловко.

В нынешнем виде ему за обеденным столом не место, грязный, пропотевший, верно, насквозь, припорошенный пылью, он и в дом-то заходить не должен был.

Но зашел.

— Чай подай. В малую гостиную.

— Чаем нормальный мужик не накормится, — проворчала Ляля себе под нос.

— Вы… извините, она довольно своенравна. И вообще… просто… — Василиса определенно смутилась, хотя уж ей-то чего?

— Родной человек.

— Что?

— Матушка моя говорила, что только людям близким мы позволяем быть своенравными или капризными.

Или даже грубыми, каким был, несомненно, сам Демьян, хотя совершенно этого за собой не замечал.

— Верно, пожалуй.

Она огляделась и, не обнаружив ничего, похожего на вазу, сунула букет в фарфоровую посудину. Руки вытерла. И вполне дружелюбно произнесла:

— Идемте, покажу вам гостиную. Знаете, сюда было странно возвращаться. Как будто в детство, только вдруг понимаешь, что ты-то вырос… здесь стояли шкафы с куклами.

Шкафы остались. Стекла их тускло поблескивали, а вот темные полки были пусты.

— Тетушке нравилось придумывать наряды и шить. Она и меня учила, говорила, что пригодится. Когда-то с мужем ей пришлось много ездить, из-за этого многие привычки появились…

Дом и вправду будто возвращался к жизни, разбуженный после долгого сна. Мягко скрипел пол. Медь дверных ручек потускнела, а обои выцвели, но это не делало дом хуже. Белая лепнина, некогда нарядная, обрела характерный желтый налет, что случается от сырости и пустоты.

— К примеру, она курила трубку. Матушка этого не одобряла, хотя потом… сама тоже, но не трубку. Она предпочитала ванильные сигариллы. А это совсем другое.

Комната казалась теплой, и пахло здесь шоколадом. Тяжела мебель, гобеленовая обивка которой местами потемнела, а местами наоборот, посветлела. И в пегом этом окрасе чудился молчаливый упрек. Впрочем, именно здесь удивительным образом стали не важны ни мятый костюм, ни грязь, ни остальное.

Демьян устроился в кресле.

А Василиса присела напротив. Она смотрела на него и улыбалась, не ему, собственным своим воспоминаниям. И молчала. Очнулась лишь когда чай подали.

— Мнится мне, вы бы тетушке понравились.

— Чем?

— Тем, что с лошадьми ладите. Она, как и я, была той, неприличной крови, а потому лошадей ценила. Да и сами по себе… мне так думается. Вы интересный человек. А ей нравились интересные люди. Кто только не приезжал сюда… я знаю, что к ней сватались, но она всем отказывала.

— Почему?

— Не хотела никого убить, — тихо произнесла Василиса и повернулась к окну. Отделенное тончайшим пологом занавеси, то выходило в сад, и темные листья винограда прикипели, приклеились к стеклу, будто подслушивая. — Честно говоря…

— Если тема вам неприятна…