Леди, которая любила готовить

Глава 16

К Никанору Бальтазаровичу Демьян заглянул, пусть и не сразу. Все-таки сперва следовало привести себя в порядок и поесть, потому как кексы, пусть и были до невозможности хороши, но оказалось, что одних кексов ему мало.

То ли дело мясо.

В ресторации было малолюдно, то ли по причине времени, когда обед уж минул, а ужин еще не наступил, то ли по иной какой. Зато и заказ принесли быстро.

От и ладно.

Ел Демьян сперва жадно, сам стесняясь этакого вдруг аппетита, вовсе для него не характерного, но по сторонам все ж глядел.

И не удивился, заметив у окна давешнюю чахоточную девицу, ковырявшуюся в тарелке с видом весьма раздраженным. Девица щурилась, хмурилась и будто бы вела с кем-то незримым спор, в котором, кажется, проигрывала.

Верно, почувствовав взгляд, она резко повернулась и… что-то да полыхнуло в темных ее глазах.

Или показалось?

Сидела она далеко, а Демьян вот… поклонился, но в ответ его и кивка не удостоили. Девица резко встала и вышла из ресторации.

Интересно.

Или… мало ли что могло ее обозлить? Быть может, Демьян и близко отношения к тому не имеет. И вовсе все, что произошло, есть не более чем глупая случайность. Со всеми бывает. А он надумал себе. И поспешно допивши холодный чай, Демьян поднялся.

Он знал, с кем посоветоваться.

И не ошибся.

Никанор Бальтазарович слушал весьма внимательно. Сидел, подперши щеку кулаком, глядя куда-то вдаль, будто вовсе не было ему дела ни до Демьяна, ни до нехитрой его истории. Но стоило Демьяну замолчать, как он покачал головой и произнес:

— Вот оно как значит… интересно.

— Что именно?

— А все… все интересно… но пока мне ваши мысли хотелось бы услышать. Думаете, и вправду охотники?

— Нет, — вынужден был признать Демьян. — Были б охотники, двумя выстрелами дело бы не ограничилось. А тут… пальнули и тишина.

— Может, баловался кто?

— Может, и баловался, только…

…когда по бутылкам аль иным каким мишеням палят, то тоже на двух выстрелах не останавливаются.

— В меня бы не попали, там карниз так нависает, что выцелить кого-то внизу — задача непосильная, а вот напугать коня, чтобы понес…

— Тогда надо было знать, что конь боится выстрелов, — возразил Никанор Бальтазарович, закручивая соломенный ус.

— Тут, сколь понимаю, это не секрет. Да и многие лошади пугливы, а уж на узкой тропе хватило бы и того, чтобы лошадь шарахнулась.

Никанор Бальтазарович кивнул, то ли сам себе, то ли с выводами Демьяна соглашаясь.

— Возможно… вполне возможно… вашего двойника вчерашним днем убить пытались. Стрелок появился…

— Взяли?

— Само собой. Только… понимаете ведь, что народец это тугой. А стрелок и вовсе. Дурман у него вместо мозгов. И идеи благородные… вот как, скажите, из благородных идей этакая пакость родится? — будто удивился Никанор Бальтазарович. — Но что идейный, так плохо, да… с идейными беседовать бесполезно. Допрос-то учинили, только знает он немного… указали цель, велели устранить пособника кровавого режима. Он и рад был. Еще денег заплатили.

— Много? — самому вдруг стало интересно, во что его голову оценили.

— Пятьдесят рублей.

Не особо.

Даже обидно как-то, что на большую не насатрапствовал.

— Ничего, это еще начало только, — поспешил утешить Никанор Бальтазарович. — Уверен, вы партии весьма дорого обойдетесь… но…

Он замолчал, позволяя додумать очевидное: если убить пытались в Петербурге, стало быть, поверили, что Демьян там. А если так, то, стало быть, нету смысла им его еще и здесь искать.

— Все-таки совпадение?

— Не верю я в такие совпадения, — Никанор Бальтазарович подошел к темному шкапу, стеклянные дверцы которого были прикрыты развеселенькими занавесочками, скрывавшими содержимое шкапа от любопытных глаз. — Вот не верю и все тут… сдается мне, столкнулись мы с вами с чем-то донельзя любопытным…

В шкапу обнаружились банки темного стекла, одни огромные, с широким горлом, перетянутым вощеной ниткой, другие поменьше, поприземистей, третьи вовсе крохотные. Но главное, что все до одной — гладкие, без этикеток и хоть бы каких иных опознавательных знаков.

— Если принять за факт, что покушение все же имело место быть, — Никанор Бальтазарович достал ближайшую склянку открыл и понюхал, поморщился да и вернул на место. — Остается вопрос, кто его мог совершить? И ответ нас ничуть не успокаивает.

Вонь, исходившую от следующей банки, Демьян ощутил издали.

К счастью, и ее вернули на место.

— Любая.

— Думаете, девица?

— Думаю, что не стоит недооценивать слабый пол. Его слабость, пожалуй, превеликое мужское заблуждение… — третья по счету банка удовлетворила Никанора Бальтазаровича, а вот Демьяну совершенно не понравилась. — Сами посудите. Ваша княжна просто отправилась прогуляться и встретила вас… сидите, вы обгорели нещадно, если не помазать, завтра будете походить на шелудивого пса. Какие уж тут ухаживания.

— Какие ухаживания? — напрягся Демьян.

— Обыкновенные. С цветами и песнями. Впрочем, песни разрешаю не петь, а вот все остальное придется… да сидите вы, право слово, не жандарм, а гимназистка…

— Оно воняет!

— Надо же, какие мы нежные, — возмущение Никанора Бальтазаровича было почти искренним. — Ничего страшного, повоняете часок, зато кожа станет белой и гладкой. Моим клиенткам, между прочим, нравится. Мои клиентки на эту мазь, между прочим, в очередь записываются.

— С готовностью свою очередь уступлю.

Демьян поднял было руку, чтобы поскрести нос, но получил по пальцам.

— А ну сидите смирно. И поверьте моему опыту, раз уж собственным не удосужились обзавестись. Ни одна барышня на мужчину с облезающей шкурой не глянет.

— И не надо…

— Вам, может, и не надо, а Родине так наоборот.

Мазь была холодной.

— Жжется!

— Значит, действует, — возразил Никанор Бальтазарович. — И шею еще…

— Дайте хоть рубашку сниму.

Не хватало, чтобы эта пакость цвета забродившей опары и вони соответствующей на воротничок попала. Точно испортит.

— Снимите, — Никанор Бальтазарович кивнул благосклонно. — Заодно уж и посмотрим… к слову, у вас сегодня опять приступ едва не случился. Было?

— Было, — вынужден был признать Демьян. Кожу тянуло.

И пекло.

И еще левая щека отчаянно зачесалась, а правую, напротив, вполне себе приятно холодило. Правда, вскорости приятность сменилась отвратительным жжением, будто его, Демьяна, крапивой стеганули.

— Видите, а вы от серьги отказаться хотели… хорошая моя, — пальцы ухватили за упомянутую серьгу и потянули. К счастью, не сильно, но Демьян проворчал:

— Ухо открутите.

— Ничего, как откручу, так и назад прикручу. Целитель я или так?

Демьян промолчал, хотя вот на языке крутилось совершенно нелестное. В конце концов, целители должны к людям больным милосердие проявлять, заботу, а не ввязывать их в непонятные авантюры, даже во благо Родины если.

— Прилягте вон на кушеточку, на живот, будьте так добры, — Никанор Бальтазарович снял пиджачок, на сей раз чесучевый, цвета молодой оливы, и манжеты рубашки расстегнул. Закатал рукава, пошевелил пальцами, и у Демьяна возникло такое вот нехорошее предчувствие, что одной мазью дело не обойдется. — Прилягте. Прилягте, кому сказано!

— А вы…

— Только кое-что проверю, — не слишком искренне произнес Никанор Бальтазарович. — Помилуйте, голубчик, неужто вы своему целителю не доверяете? Полежите, подумайте о чем-нибудь хорошем… только не о работе… вот так, и не бойтесь, мазь почти впиталась. Сейчас еще шею намажем. Это ж где у вас, как бы моя тетушка спросила, разум остался, чтоб без шапки на югах гулять?

Последнее, что Демьян запомнил, прикосновение ледяных пальцев. И еще собственную мысль: не всякому целителю и вправду верить следует. Вот Марк Львович до подобных фокусов точно не опустился бы. А затем Демьян провалился в блаженную пустоту, в которой и пребывал, как долго? Сам того не знал. Но, когда открыл глаза, то понял, что за окном уже смеркается.

И в темноте этой виднеются как никогда яркие знамена сирени.

Он попытался повернуться, но спину обожгло огнем.

— Лежите, лежите, — велено было ему. Демьян повернул голову и увидал Никанора Бальтазаровича, который устроился в кресле и с немалым удобством.

Кресло было на полозьях, которые давили мягкий ковер. А сам целитель переоделся в домашнее, и халат темного бархата гляделся на его плечах почти мантией. Правда, сетка для волос, придавившая папильотки — кто бы мог подумать? — несколько портила образ, как и махонький гребешок, которым Никанор Бальтазарович оглаживал усы. Усы блестели и, кажется, стали темнее.

Убрав гребешок в специальный чехол, Никанор Бальтазарович вытер пальцы платочком и поднялся.

— Где я?

— Я решил, что негоже пугать дам видом бренного вашего тела и велел перенести. Считайте, вы у меня в гостях, — он размял тонкие пальцы. — Позвольте… ага…

Пальцы прошлись от затылка, который неприятно ныл, по позвоночнику, и каждое прикосновение причиняло боль. Но Демьян терпел.

— Чудесно… просто превосходно получилось, сам не ожидал. Пару минут… для стабилизации.

— Чего? — осторожно поинтересовался Демьян, заодно прислушиваясь к собственному телу, которое ощущалось вполне себе здоровым. Разве что ноги ныли от долгой ходьбы. Отвык он, получается, от подобных прогулок.

И спина тоже ныла. Не так, как ноют перегруженные мышцы, скорее ж кожа… небось опять чем-то намазали.

— Да так… — Никанор Бальтазарович появился у стола и руку протянул. — Садитесь, дорогой мой.

Демьян и сел.

Покачнулся от внезапного головокружения.

— Конечно, следовало бы заручиться вашим согласием, — Никанор Бальтазарович исчез за шелковой ширмой в китайском стиле. На ширме алый дракон самого разбойного вида оказывал знаки внимания красавице, чье лицо белизной и круглостью мало уступало луне.

— Согласием на что?

Нехорошее предчувствие окрепло. Можно сказать, обрело плотность и вес.

А еще спина чесалась.

Противно так.

— Не смейте трогать! Кожа должна зажить.

Вернулся Никанор Бальтазарович с зеркалом, причем каким-то хитрым, складным, которое и установил за спиной, вручивши в руки другое, настольное. Подобное Демьян у сестрицы видел, разве что поменьше.

В зеркало он глянул и онемел.

— Это… это… что?!

— Увы, сила из вас вытекала, что вода из дырявого ведра, — Никанор Бальтазарович развел руками. — Уж не знаю, по причине ли вашего ранения или же по иной какой, пока неустановленной, но… рисковать было бы неразумно. Согласитесь.

Соглашаться Демьян не желал.

— Вы… это… уберете?

Нет, он ничего-то не имел против драконов. Красных. И синих. И всяких. Если, конечно, эти драконы обретались на чужих ширмах или там занавесях, или где их еще любят рисовать. Но не на его же собственной спине! Дракон начинался где-то на пояснице, где извивался длинный хвост его, украшенный то ли перьями, то ли шипами.

Демьян закрыл глаза.

И открыл.

Дракон не исчез.

Узкое его тело поднималось по хребту, растопыривались когтистые лапы, будто дракон пытался удержаться на человеческой плоти. Скалилась пасть…

— Не переживайте, рубашку наденете и видно не будет, — поспешил утешить Никанор Бальтазарович.

Усы дракона поднимались по шее до самого уха.

Да и слева.

— Почти, — уточнил целитель.

— Зачем?

— Говорю же, сила из вас уходит, да не просто та, которая с тонкого слоя. Вы и жизненной сегодня потратили немало. В любом другом случае я бы настоял на полной вашей изоляции и восстановлении где-нибудь в закрытом месте, под надежным присмотром целителей.

Дракон улыбался.

Издевался будто бы.

— Но ведь… — Демьян коснулся уха, подумавши, что теперь точно соответствует современным модам.

— Оно, конечно, помогло, но вот поможет ли в следующий раз? Хватит ли того заряда энергии, чтобы вновь удержать вас на краю?

Ответа у Демьяна не было.

— Поймите, это все не моя блажь, хотя и выглядит таковой… позвольте, — Никанор Бальтазарович коснулся рисунка, и на спине дракона вспыхнули узоры, которых еще недавно не было. — Это… скажем так, соединение древних истин и последних наработок…

Не утешало.

Нисколько.

Демьян опустил зеркало.

— Но… почему бы просто… узором там?

— Я бы и рад, да… это все часть того самого, как вы изволили выразиться, узора. Не наши техники, китайские. В Китае много всего удивительного. Я провел там пять лет, при дворе, при одном из самых известных целителей, который бы в ином случае меня и близко не подпустил бы, но Китаю тоже нужна помощь. Так вот, мне позволено было узнать о вещах, которые хранились столь рьяно, что мир и не догадывается, какие возможности скрывают, что человеческое тело, что краски и толика энергии… да…

Он вернулся на свое место.

И руки сцепил на животе.

— Я понимаю, конечно, что это… — Никанор Бальтазарович кивнул на рисунок. — Лишь жалкая поделка, что императорские рисовальщики способны исполнить то же самое, но с куда большим тщанием, эффективностью, если так можно выразиться. Но увы, у вас есть лишь я.

— Спасибо.

Пожалуй, получилось суховато.

— И… что это мне даст?

— Помимо того, что вы теперь будете ощущать любое, самое слабое воздействие, ежели оно направлено на вас? Устойчивость. Защиту. Сейчас вы почти неуязвимы для проклятий, а любую явную силу змей выпьет и передаст вам. Ко всему здесь затронуты некоторые точки, отвечающие за физическое здоровье, потому, коль поправитесь, то болеть будете редко, а жить долго. Насчет счастливо не обещаю, это уж не в моих силах. Извините, большего я сказать не могу.

— Не можете или…

— Не могу. И не буду врать. Я и сам до конца не понимаю, как это работает. Мне предлагали остаться. Даже старый Цинь Лао признал, что я в достаточной мере любопытен, чтобы из меня вышел толк. Но… поступил приказ.

Это было сказано с немалой печалью.

— Возможно когда-нибудь, когда я сочту себя в достаточной мере свободным от иных обязательств, я и вправду вернусь. Мир слишком огромен и удивителен, чтобы долго оставаться на одном месте. А вы одевайтесь. И не беспокойтесь, рисунок уже стабилизировался.

— А… убрать его…

— Боюсь, он теперь часть вашего энергетического тела. Тот самый остов, который впоследствии заполнится вашими же потоками, что и позволит вам восстановиться. Надеюсь, полностью.

Демьян подавил вздох.

Он умел быть благодарным. И человеком себя считал разумным. И… кажется, ему не только жизнь спасали, пусть и делали это весьма своеобразным образом, но и силу вернули. Вернут. И все-таки… вспомнилась ехидная усмешка китайского змея.

— Вы привыкнете, — пообещал Никанор Бальтазарович.

Демьян не сомневался.

Привыкнет.

Что ему, собственно, еще остается?