Леди, которая любила готовить

Глава 25

Предложением ее Демьян воспользовался, ибо и вправду тишину любил, а кроме того требовалось обдумать услышанное. Вот стоило ли считать сию встречу случайностью? Если и так, то для чего Нюсе вдруг понадобилось убегать с площадки?

И разговор этот бестолковый.

— Пустое создание, — этот тихий голос заставил потянуться к револьверу. — Воплощение, можно сказать, нынешнего идеала женщины. Одно веселье и никаких мыслей в голове. Простите, но вы беседовали достаточно громко.

Пахотина Белла Игнатьевна, в девичестве Назимова, ступала по дорожке осторожно, опираясь на тонкую тросточку.

— Добрый вечер, — Демьян поднялся. — Будьте добры, присаживайтесь.

Выглядела девушка донельзя изможденной. И без того бледное лицо ее осунулось, под глазами появились темные круги, заострились скулы и нос.

— Не откажусь, — она подошла и осторожно присела на край лавки.

— Вам дурно? Позвать целителя?

— Не стоит, — она отмахнулась. — Ничем-то мне он не поможет. А вы держитесь от этой… бабочки подальше. Это только кажется, что они милы и беззащитны. На самом деле такие бабочки ради прихоти человека погубят и не заметят.

— Демьян Еремеевич, — представился Демьян.

— Белла… Пахотина Белла Игнатьевна, но лучше без отчества. Мой батюшка был изрядным самодуром. Им и остался. Я предлагала матушке и сестрам уйти, но они отказываются. Приличия блюдут. Как же… что люди говорить станут… я вот из дома сбежала, так вовсе прокляли.

— Мне жаль.

— Вряд ли, вы меня не знаете. И потому ваша жалость, если она вовсе есть, это пустое, — она вытянула ноги и поморщилась. — Не следовало вчера в седло садиться. Показалось, что уже могу, а нет… вы военный?

— Да.

— В отставке?

— В отпуске. По состоянию здоровья.

— Титул?

— Нет.

— Хорошо. Для вас. Здесь хватает тех, кто при титуле. Или при деньгах. Завидная добыча. А вы так… но вам же лучше, если, конечно, жену себе не ищете.

— А вы мужа?

— У меня имеется один, — Белла Игнатьевна подняла руку, на которой блеснуло золотом обручальное колечко. — Мне и его хватит.

— Тоже самодур?

— В какой-то мере, хотя и не такой, как батюшка. Мужчины отчего-то полагают, что без их помощи и участия женщина всенепременно пропадет. Даже если она до того жила не один год и не пропадала. Но вот стоит им появиться в жизни, сразу это пропадание начинается.

— Вы поругались с мужем? Простите, это не мое дело…

— Не ваше, — вполне охотно согласилась Белла. — Однако почему бы и нет… поругалась. Слегка. Ему донесли, что я каталась верхом и одна. А он разозлился. Вот и вышло… не подумайте, в целом он неплохой человек. И я ему обязана. И возможно даже, что он прав. Точно прав. Мне пока не следует ездить, но… все ведь можно сказать по-разному.

Она прикрыла глаза и, наклонившись, потерла ногу.

А платье на ней было простым, и по крою, и по ткани. С жесткою юбкой, что спускалась едва ли не до самых лодыжек, с лифом, украшенным двумя рядами костяных пуговок, с белым воротничком и белыми же манжетами. Самое учительское платье.

— Вы…

— Чахотка. Не волнуйтесь, ее остановили. Из легких зараза ушла, каверны известкуются. Мне даже снимок делали, хотя зачем, когда хороший целитель и так чует. Однако… мужчины любят все контролировать. Пускай себе… легкие восстановятся… не полностью, но с большего. А вот с костями сложнее. Мне повезло. Процесс поймали в самом начале. Я ему говорила, что глупо это, брать в жены больную женщину. Я ведь и наследника родить смогу не скоро, если вообще смогу. А он… упрямый.

Это Белла произнесла с немалою нежностью, отчего Демьяну стало неудобно, будто подсмотрел он что-то, что не предназначалось для посторонних.

И не так все просто с этими двумя.

Учительница и купец-миллионщик.

— Следует беречь себя, но… признаюсь, не удержалась. Я хотела только посмотреть на лошадок… мой дед был тренером, выездкой занимался. Тут вот и был… когда-то конюшни имелись. Правда, теперь от них ничего-то не осталось, как мне сказали.

Она говорила сама и, кажется, ей, уставшей от одиночества, было безразлично, слушает ли кто.

Слышит ли.

— Нас часто на лето сюда отправляли…

…и потому окрестности были ей распрекрасно знакомы.

— …я любила бывать на конюшне. Помогала деду. И вот захотелось… просто вспомнить… вдохнуть… запах там совершенно особый. А как заглянула, так и не удержалась. Думала, проедусь по старым местам, вспомню… что дурного?

Ничего.

Вот только… нет, если бы стреляла она, то зачем теперь рассказывает? Не о стрельбе, но о том, сколь хорошо ей известны местные реалии.

— Я ж не думала, что кобыла эта задурит, встанет и ни туда, и ни сюда… — Белла подняла руку, почти дотянувшись до розового огонька, который и от тени прикосновения разлился туманным облачком. Оно же легло на плечи, окутало девушку и растворилось, оставив мерцающие искры. И почудилось на мгновенье, что не человек сидит вовсе. — Я пыталась… честно пыталась… сперва шла, тянула на поводу, но… дура, сама далековато отъехала. И не дошла бы просто… пришлось в седло.

Искры гасли одна за другой.

— Я не люблю бить лошадей. Но… выхода не было.

— Жалеете?

— Жалею.

— Извинитесь.

— Перед лошадью?

— Отчего бы и нет.

— И вправду, — с некоторым удивлением в голосе произнесла она. — Почему бы и нет? Я сама виновата, в конце-то концов. А перед лошадьми, если подумать, извиняться куда как легче, чем перед людьми.

Она замолчала, так и не договорив.

И тросточку поближе подтянула. И потерла колено, которое, должно быть, ныло. Демьяну случалось встречать людей, больных не просто чахоткой, но той ее формой, что затрагивала кости.

Могла ли она…

Могла.

Слабость слабостью, однако чувствовался в сидящей на лавочке девице внутренний стержень.

— Помиримся, — сказала она себе с немалой убежденностью. И Демьян поверил. И вправду помирится. И поправится. И будет счастлива.

И…

Она?

Или все-таки нет?

…цветы Василиса обнаружила в своей комнате. Она точно знала, что этого вот букета утром не было, откуда взялся? Хищно распахнули лепестки фарфоровые лилии, в тени которых прятались хрупкие бусины каких-то синеватых цветочков. И вуалью поверх них легли ветви аспарагуса.

— Это? — Ляля захлопала глазами. — Так доставили. Аккурат, вы поехали и доставили. С записочкой.

Конверт обнаружился под вазой.

Запечатанный.

Несмотря ни на что, Ляля границы знала.

Ладислав Горецкий.

Снова.

Цветы были хороши, но… не радовали. Напротив, Василиса ощутила острый прилив злости, прежде ей не свойственной. И на букет, и на Горецкого, который взялся из ниоткуда, и на сестрицу, чьими, собственно, усилиями он и взялся. И на все прочее.

Она потерла виски и попросила:

— Унеси.

— Выкинуть? — деловито осведомилась Ляля.

— Нет, — цветов было жаль, все-таки они ни в чем не виноваты. — Просто унеси. Поставь… куда-нибудь. Когда Марью ждать, не сказала?

Ляля покачала головой.

Плохо.

С сестрицы станется поезд проигнорировать, но отправиться на рассвете, если не ночью. Или ночью не рискнет? Пусть ее «Руссо-Балт» и ходу хорошего, и фарами оснащен ярчайшими, но все ж ночная дорога не безопасна. И стало слегка совестно, как прежде, что она, Василиса, заставила сестру переживать.

Но Василиса упрямо тряхнула головой.

Заставила.

И еще заставит. Но… это ее, Василисы, выбор. И ее решение. И надобно отдохнуть, подготовиться к разговору завтрешнему, который не будет простым. Но сон не шел. Василиса ворочалась в постели, а в голову лезли то страх, что она не справится, ни с конюшней, ни с Марьей. То слова, которые нужно будет сказать всенепременно, и сказать четко, ясно, чтобы быть услышенною, то отчего-то лошади и Демьян Еремеевич, с его серьезностью и спокойствием.

В конце концов, уставши ворочаться, Василиса встала и накинула халат.

За окном было черно.

И в черноте этой мерцали бледные звездочки. Луна обглоданная повисла над горами, грозясь рухнуть в самую глубокую пропасть. Стало вдруг беспокойно. И Василиса заметалась по кухне, переставляя баночки с приправами, касаясь травяных мешочков, ища в них успокоение.

— Хватит, — сказала она себе.

И глянула на часы.

Полночь давно уж минула… и что делать? Может, тесто поставить? На плюшки. Конечно, блюдо простое, Марью встретить бы чем куда более изысканным, но… впервые, пожалуй, не хотелось. А плюшки успокоят.

И она сняла тяжелую миску.

Молоко.

Сахар. Щепотка соли. Огонь, чтобы смесь согрелась… вот так. И размешать деревянною палочкой, хотя давно уж растворились и соль, и сахар. Отлить. Сыпануть дрожжей, укутать полотенцем.

Отлично. Полчаса и забродят.

Василиса сдула прядку волос. И поняла, что, если неясная тревога вовсе не отступила, то, во всяком случае, стала почти неразличимою.

Мука.

И яйца. Топленое масло. Молоко, в котором растворился сахар. Стручок ванили Василиса опустила на несколько мгновений, а после, раскрыв ножом, вычистила семена, которые проварила отдельно. Аромат ванили стал явным, тяжелым.

Смешать.

И добавить пробудившиеся дрожжи. Вымесить ком, тяжелый, тугой. Тесто пока не чувствовалось живым, зато и раздражение уходило.

Василиса сложила ком в таз и накрыла полотенцем. Вот так. Теперь пару часов… или до утра даже. Можно вернуться к себе и, если повезет, уснуть.

Во двор она вышла без особой причины.

Ночь.

И прохлада. Стрекот кузнечиков в траве. Звезды. Луна, которая все-таки не сверзлась в пропасть, но вполне себе твердо держалась на небосводе.

А главное тихо… было тихо, пока тишину эту не разогнал грохот копыт. И звук в ночи показался слишком уж сильным, бьющим по нервам. Василиса обернулась.

— Пожар! — этот крик разнесся над округой, перебивая, перемалывая ночную тишину. — Беда! Пожар!

Жеребец влетел во двор и заплясал, закружился, то ли не способный сразу остановиться, то ли все еще силясь скинуть мальчишку, распластавшегося на широкой конской спине.

— Пожар! — всхлипнул тот, судорожно цепляясь за гриву. — Конюшни… горять… дядько велел… ехать… подмога…

— Мамочки родные! — Ляля выкатилась на крыльцо, как была, в длинной просторной рубахе. — А что ж это деется…

— В город скачи, — велела Василиса. — Зови помощь. Кого можешь. Родных… не знаю. Обещай, что заплачу. Не обижу.

Она развернулась и поднялась в дом.

Скинула халат.

— Барышня, что вы удумали…

— Подай костюм.

— Так еще не обсох…

— Другой. Любой, — душила ярость, ледяная, оглушающая и в то же время изрядно проясняющая мысли. Пожар не возник случайно.

Там нечему гореть.

И, стало быть…

— Не след, барышня… что-то вы там сделаете… огонь же ж… мужиков ждать надобно.

Огонь.

Каменные стены не горят, как и кирпичные, а вот солома — дело иное… крыши… черепица растрескается. А вот если огонь повредит стропила, то и крыша просядет.

Лошади…

В леваде. Аким не стал бы возвращать их в грязные стойла. Зачем? Ночи ведь теплые, спокойные… волки…

Василиса застегнула пуговки на жакете. Костюм и вправду не до конца обсох, и влажная ткань неприятно липла к коже. Но не в платье же ехать, в самом-то деле?

Хмурого она вывела сама. И тот, злой спросонья, нервно прял ушами.

— Надо, мой хороший, надо… — она накинула уздечку. И с трудом, но подняла-таки потник, забросила на конскую спину.

Отвыкла.

А прежде сама седлала. Ничего, справится. Седло стало ровно, а вот подпругу получилось затянуть раза этак с третьего. И Василиса сдула пот со лба. Появилась мыслишка, что и вправду в ее присутствии нет никакой надобности. Что сил ее малых не хватит, чтобы пожар затушить, что она скорее даже мешаться станет, и надобно ехать с утра.

Ущерб оценить.

Заявление написать в полицию или же отправить кого-то, кто вовсе возьмет на себя подобные заботы.

— Барышня! Куда ж вы одна… — Ляля скатилась с крылечка. — Насилу собралася. Погодите, я сейчас…

Кобылку Ляля заседлала весьма ловко. И в седло взгромоздившись, подняла юбки, закрутила вокруг талии.

— Что? У меня, чай, амазонков нет, — сказала она мрачно.

— Подарю, — пообещала Василиса. — Бархатную.

— Ну… тогда с Богом, — Ляля широко перекрестилась. — А огоньку-то…

И Василиса, спохватившись, создала крошечный светящийся шар. Пусть получился он небольшим, с детский кулачок, но света давал достаточно, чтобы не переломать ноги на горных тропах.

А вот зарево пожара они увидали издали. И Хмурый сам, без понуканий, прибавил шагу. Шел он ровно, будто стлался над землей. Пахнуло дымом. И Василиса закашлялась, а после, убрав светляка — надобности в нем ныне не было — набросила легчайший полог.

Горело…

Все.

Все три здания. Огонь полз по стенам, отчаянно пытаясь вцепиться в камень ли, в кирпич, скатывался и вновь раскрывался. Тлели остатки соломы. Поднималась сухая парная вонь от навозной кучи, мешаясь с иными дымами.

— Барышня! — Аким вынырнул из темноты, весь в саже, черный, страшный. И Хмурый шарахнулся было, присел, готовый взвиться свечой, но был остановлен. — Барышня, дальше неможно, палит нещадно.

Василиса и сама ощущала жар, исходящий от конюшни. А еще силу, которая клубилась где-то там, не позволяя огню погаснуть.

— Лошади?

— Так… как полыхнула, ворота открыл. Пошли, родимые. Далеко не забредут, а волки огня побоятся…

— Такого и вправду.

Это не было огнем в полном смысле слова. Сотворенный человеком, заговоренный силой, он грозился уничтожить все, что еще осталось от конюшен. И Василиса сжала кулаки от бессилия, глядя на то, как медленно оседает, проваливается крыша манежа.

— Я малого отправил, велел людей звать, — Аким отер пот. — Только…

Люди не помогут.

Этот огонь сожрет и песок, и воду, и силу… погань какая! Василиса тряхнула волосами. Она, конечно, не Александр, которого Господь одарил силой щедро, и не Марья, способная одним движением руки осадить пламя, и не Настасья с ее придумками… но и она Радковская-Кевич, а стало быть — на что-то да способна.

— Барышня! — взмолился Аким.

— В огонь не полезу, — пообещала Василиса, вполне, к слову, искренне. Конюшни-то она отстроит, но вот сила… чужая сила раздражала.

И манила.

Она сделала шаг.

И еще один.

И еще… пахнуло жаром в лицо, в воздухе закружился пепел и искры, а сам он сделался горек, что застоялая вода. Но Василиса вдохнула эту горечь.

И сосредоточилась.

Потянулась к проклятому клубку, питавшему пламя, почти коснулась его и отпрянула, обжегшись. Кто бы ни принес эту погань, он позаботился о том, чтобы даже маг не способен был погасить ее.

Ничего.

Василиса разберется.

Как там наставник говорил? Ох, не зря пеняли ее за лень и отсутствие интереса к учебе, не зря… клубок переливчатых нитей предстал пред внутренним взором. Тонкие, золотистые, надо полагать, это внешняя защита, та самая, которая отзывается жаром на приближение чужой силы.

И, стало быть, трогать нельзя.

Но как пробиться… если осторожно… не спеша.

Вдох.

И выдох.

Внутренние нити кажутся одинаковыми, чего быть не может. Не должно. Просто Василиса не умеет смотреть, иначе заметила бы ту самую, на которой крепится заклятье. Если ее перерезать…

…одна из нитей замерцала, и шар пришел в движение, он повернулся, порождая новую волну пламени. А Василиса решилась. Она потянулась к этой нити, которая продолжала сверкать, манила, дразнила своей недоступностью.

Ничего.

У Василисы самой силенок немного, а потому и сотворить нить толстую не выйдет при всем желании. А вот тонкая, легкая, что игла… и сквозь переплетение сторожевых, к самому сердцу, чтобы это сердце обвить и…

— Стой!

Крик заставил вздрогнуть.

И отвлечься.

И нить силы рассыпалась, опалив Василису жаром чужой силы. И в следующее мгновенье этот жар стал почти невыносим, показалось, что вот-вот он дойдет до Василисы, погребет ее под огненною волной и… и все исчезло.

Опало.

— Господи, Вася, ты дура! — воскликнула Марья, убирая руки. Пальцы ее слегка дрожали, и дрожь эту не способно было скрыть кружево перчаток. — Как знала… Вася…

— Маш?

Марья покачнулась, но Вещерский, который точно не отпустил бы жену одну на ночь глядя — да и с собою странно, что отпустил, — не позволил ей упасть. Впрочем, Марья отмахнулась от этой помощи.

— Ты понимаешь, что едва не сотворила?

— Погасила пламя?

Пламя и само оседало, успокаивалось.

— Дамы, — Вещерский слегка поклонился. — Если вы не возражаете, я займусь наведением порядка. Заодно зафиксировать надо, пока эманации не успокоились.

Марья вяло отмахнулась.

И обратила взгляд на Василису.

— Ты едва не погибла, — прозвучало это с обычным Марьиным ледяным спокойствием, обманываться которым не следовало. — Вась… я понимаю, что тебе магия не давалась, но элементарные вещи ты могла бы запомнить!

— Я запомнила.

Марья сделала глубокий вдох.

— Если бы я перервала главную нить, то заклятье распалось бы.

— Несомненно, — согласилась Марья и спросила. — И куда в таком случае ушла бы энергия?

— Какая?

— Заключенная в ядре, которое ты бы разрушила?

Василиса закусила губу.

— То есть, об этом ты не подумала? А если сейчас?

— Вовне?

— Вовне, — согласилась Марья, прикрыв глаза. — Уже хорошо… а вспомни из курса элементарного энергопостроения…

Вот что Василисе категорически не давалось, так это элементарное энергопостроение.

— …по какому вектору устремляется сила в неоднородном энергетическом поле?

Точно так же на Василису смотрел наставник, мягко и с сожалением, с пониманием, что не будет из нее толку, но вот хотя бы попытаться можно.

— По… наиболее насыщенному силой?

— Именно. А вокруг… — Марья обвела рукой. — Если ты заметила, потоки на диво стабильны… и твоя нить стала бы тем самым вектором насыщенной силы.

И, стало быть, все пламя, заключенное в заклятье, выплеснулось бы на Василису.

— Вижу, поняла, — Марья стянула перчатки и ими отерла лоб. — Вы меня в могилу сгоните!

В воздухе кружился пепел.

А пламя, лишенное подпитки, постепенно опадало. Оно сползало с закопченных стен, еще держалось под крышей, но как-то неловко, будто не способное решить, что ему делать дальше.

— Как ты вообще здесь оказалась? — Василисе было… неудобно.

Пожалуй.

И еще стыдно.

Им же говорили, определенно, говорили, что разрывать ведущую нить можно лишь у конструкций малой насыщенности. Или тех, у которых энергетическое ядро ослаблено. А она… она и вправду едва не погибла. И осознание того приходило постепенно, с нервной дрожью, с пересохшим ртом, с языком, что приклеился к горлу.

— Утром этот позвонил… управляющий. Заявил, что уходит, что ты капризна и невозможна, что не желаешь понимать очевидного и вовсе ведешь себя истерично. Сначала я была зла, так зла… а потом подумала, что впервые, пожалуй, нашелся человек, с которым ты в чем-то не сошлась. И зная тебя, я подумала, что в том точно нет твоей вины, — Марья оперлась на грязный капот автомобиля. И смахнула темную искру, что прикипела к льняному ее костюму. — Сразу захотелось разобраться. Да и не отпускало какое-то беспокойство. Вот и решила, что надобно тебя навестить.

Василиса кивнула.

Повезло.

— Вещерский, конечно, говорил, что лучше с утра выехать… хорошо, что не послушала. Аккурат успели на полуденный курьерский.

— С автомобилем?

— Отчего нет? В грузовых вагонах место было.

И вправду, отчего нет.

— Не слишком удобно, но до города добрались…

— Почему до города?

— Не хотелось тебя среди ночи беспокоить. Думали, в гостинице остановимся на день, все одно надолго задерживаться не планировали, но… тут мальчишка под колеса выскочил с криком, что конюшни горят. И веришь, я вот сразу поняла, про какие конюшни речь идет.

Она тихо вздохнула и прижала тонкие пальчики к вискам.

— Я этого урода на каторгу отправлю.

И Василиса поверила.

В своих желаниях сестра, как правило, бывала весьма конкретна и последовательна.

— Может, не он? — робко заметила Василиса.

— Разберутся, — Вещерский переступил через спекшуюся кучу. — Мне кажется, что нам здесь делать нечего.

— А пламя?

Он вытянул руку, раскрыл пальцы, и огонь погас. Сам собой. Вещерский же встряхнул ладонями.

— Повезло. Старая защита хоть как-то, но сработала. Однако опорные балки придется менять… и не только их. Впрочем, предлагаю вернуться сюда утром.

— С полицией, — добавила Марья.

— Само собою, — Вещерский никогда-то с женой не спорил. И теперь вот кивнул серьезно, и Василиса поняла, что полиции здесь будет много, возможно, соберется вся, которая есть в городе, исключительно из уважения к княжичу, его роду и злопамятности, которой Вещерские славились.

— Ты с нами? — Марья заняла водительское место.

— Верхом.

Возражать не стали. Только Ляля проворчала:

— Ехали б вы, барышня, уже по-человечески…