Леди, которая любила готовить

Глава 15

Неприятна.

И не нужна. Кто рассказывает посторонним людям страшные семейные секреты? Пусть даже весь свет в курсе оных, но Демьян Еремеевич определенно к свету отношение имел весьма опосредованное. Не похож он на одного из тех Марьиных знакомых, которых она с непонятным Василисе упорством завлекала в дом, надеясь, что хоть кто-то да разглядит в неудачливой сестрице, если не любовь всей жизни, то хотя бы годную партию.

Эти о легенде знали.

Кто о ней, возникшей из ниоткуда, не знал?

Сперва не верили.

Никто не верил. А потом вдруг неверие сменилось осторожным интересом, и…

— Давным-давно, — Василиса поставила чашку на ладонь, как делала раньше, а потом перестала. За столом надо вести себя прилично. Но стол был в столовой, а эта гостиная видывала и куда более эксцентричных гостей. Взять хотя бы того конезаводчика, что пытался тетушку удивить своим умением пить чай сразу из чайничка, через носик. — Мой предок, тот, который ушел в поход и вернулся с женой-степнячкой, был князем.

И слушают ее внимательнейшим образом.

И чашку точно также в горсть поставили, не подражая, нет, слишком уж естественным вышел нехитрый этот жест.

— Она родила ему сыновей его крови и дочерей. Одна была светловолоса и голубоглаза, как и положено урожденной Радковской-Кевич, а другая появилась на свет темнокоса и смугла.

Сама Василиса давно уже, в той, в забытой жизни, в которой предстоял ей первый выход в свет, до слез ненавидела зеркала. Именно потому как они с завидным упорством показывали, что кожа ее все еще темна, что цвет волос не изменился, как и остались прежними неправильные, несвойственные роду, черты лица.

— Впрочем, князя это нисколько не огорчило. Он любил свою семью… так считают. И когда дочери подросли, подыскал им мужей. Что вполне понятно.

И обычно.

Все так делают, пусть и говорят, будто времена изменились.

— Но то ли ошибся, то ли не учел той… дикой крови, однако семейная жизнь не сложилась. Дважды возвращалась она домой, но всякий раз мой прадед возвращал дочь мужу, как того требовал закон.

— Супруг ее…

— Нет, он не бил. Не издевался. Во всяком случае, я о том ничего не знаю. Просто, мне кажется, они были слишком разными людьми. Он хотел сделать из нее идеальную супругу, а она… она, думается, хотела жить. То есть, я так предполагаю. Она умерла от родильной горячки. И перед смертью прокляла всех, в ком жива была та, другая, кровь…

Демьян не торопил.

Все также держал чай в ладони и нюхал его, ароматный, сдобренный чабрецом и мятой, каплей горного меда, который, верно, все так же продавали на местечковом рынке. Надо будет завтра прогуляться, увериться, что мир изменился не столь уж разительно.

— И в чем… смысл?

— В том, что, если кто рискнет взять в жены женщину из рода Радковских, ту, в которой проснулась степная кровь, то проживет он недолго. Моя… бабушка рано овдовела. Правда, здесь, наверное, совпадение, потому что бабушка была чистой крови Радковских-Кевич и не считается, но вот тетушка моя пережила своего мужа. Не знаю. Я… не думала о проклятье, пока… а потом слух вдруг пошел. Даже и не знаю, откуда. Кто первым вспомнил вдруг ту историю? Я вот пытаюсь вспомнить, но…

Марья рассказала?

Нет. Марья разозлилась, когда Василиса заговорила об этой… легенде?

Ляля?

Ляля любит собирать слухи и странные истории, которые щедро приправляет собственным воображением. Но… сочинила ли она? Или просто передала услышанное? Или все и сразу?

— Понятия не имею, сколько в этом правды и вообще есть ли она… но так уж получилось, что люди верят. А вы угощайтесь. Я… сама пекла.

Кексы больше не выглядели совершенным. Напротив, Василиса вдруг заметила, что тот, самый крайний, слегка перекосился, а шапка крема вовсе съехала набок, того и гляди сползет белоснежною лавиной. И соседний с ним вовсе поднялся неровно.

Тесто тоже было не идеальным.

А еще…

— Благодарю, — Демьян чашку отставил и кекс взял аккуратно. — Честно, никогда не понимал, как у женщин получается. Я вот сколько лет силился освоить высокое искусство омлета, но никак… про что сложнее вовсе молчу.

Василиса улыбнулась.

Пожалуй, она могла бы рассказать, что омлет вовсе не такое простое блюдо, как многие полагают, если, конечно, хочется получить пышный и мягкий, такой, тающий во рту, но без лишней влаги, которая часто расползается этаким желтоватым маслянистым морем.

— Поразительно, — он зажмурился и пальцы облизал, и тотчас смутился, потому что одно дело кружка в ладони, и другое дело — пальцы. Только этот жест сказал все, что Василисе было надобно услышать. — Это… просто поразительно… обыкновенный человек не может уметь так готовить.

— Тогда сочтите меня необыкновенной…

А ведь прежде Василиса бывала куда как скромнее, только сейчас скромность показалась лишней, как и притворство.

— Всенепременно…

…Акима Демьян попросил доставить его к конюшням. Там уж сам как-нибудь доберется, благо, в городе это проще.

А тот жил собственною курортной жизнью. И улочки, утром казавшиеся пустыми, заполнились людьми. Гуляли дамы в белых блузах и длинных юбках, столь одинаковых, что и сами эти дамы казались отражением друг друга. Они прятались от солнца под кружевом зонтов, раскланивались друг с другом и порой обменивались фразами или даже затевали разговор.

Прохаживались девицы в нарядах куда более свободных. Кружились рядом с ними кавалеры всех возрастов. Совершали неспешный моцион солидные господа, иные в особых, гимнастических костюмах, будто подчеркивающих, что хозяева их не просто так гуляют, но исключительно в целях оздоровления.

Были здесь и служанки.

Компаньонки, одетые проще и беднее. Гувернантки и гувернеры, сопровождавшие подопечных и друг на друга поглядывавшие с интересом.

Цокали лошади.

Плыли экипажи, пробираясь по узким улочкам.

А у конюшен и вовсе царило немалое оживление.

— Дальше я сам, — сказал Демьян, выбираясь из коляски, в которой он, признаться, слегка придремал от усталости и сытости.

— Никак не можно, барин, — Аким насупился. — Велено доставить.

Отказываться Демьян не стал. Во-первых, сил спорить не осталось, во-вторых, и вправду удобнее, чем извозчика искать. Он сунул Акиму полтинник, который тот принял с весьма важным видом, показывая, что делает сие исключительно из уважения к Демьяну, а не сребролюбия ради.

Давешний конюх Демьяну обрадовался, как родному.

— Живой! — заорал он так, что толстые голуби, обретавшиеся тут же, под крышей, заволновались. Пара поднялась даже, чтобы опуститься рядышком, заворковать с новою силой. — Живой! Как есть живой…

— Живой, живой, — подтвердил Демьян, отрывая от себя заботливые руки, ощупывавшие его. — И целый. И конь…

— Вернулся, барин. Пару часов как. Он порядок знает.

Прозвучало упреком.

— Мы уж думали на поиски кого рядить, да только… — конюх обвел конюшни. — Людно сегодня, будто весь город решил вдруг верхами проехаться.

— Благодарю за беспокойство, — Демьян вытащил еще один рубль, подумавши, что этак от содержания ничего-то не останется. — А скажи, любезный, отчего жеребчик так выстрелов боится?

— Стреляли, стало быть? — рыжеватые брови конюха сошлись над переносицею. — Тогда оно понятно… а чего боится, того не знаю. Только прямо аж до усмерти. Его из-за этого страху и продали. И главное, шельмец этакий, на слух различает. Наши думали отучить, кнутом хлопать стали, так он даже ухом не повел. Одного разу мы ехали, так телега со скобяным товаром перевернулась, грохоту было, а ему хоть бы хны. А чуть стрельбу заслышит, прямо-таки разум теряет.

— И не боитесь держать?

— Ну… — взгляд конюха заметался. — Когда б наше дело… а хозяин купил задешево и…

…дороже вряд ли продаст, если торговать честь по чести. А иначе лучше бы и не торговать, места тут малолюдные, все на виду. Верно, надеялся избавить жеребчика от этого страха, а когда не вышло, то и рукой махнул.

— Стреляют-то у нас редко. Это вам вот… не повезло. Вы б, барин, сходили к хозяину… эту… как его… тензию выставили, как та барышня, которая утром Ласку взяла, а после стала ругаться, что кобыла неходкая. Только кто ж чахоточной ходкую-то даст? Мы себе, небось, не враги. Ласка немолодая уже, спокойная, такая, может, и галопом не поскачет, но и не понесет от шороха…

— Погоди, — Демьян удержал конюха и протянул еще рубль. — Что за девица?

Он описал Пахотину парой фраз, и конюх пожал плечами.

— Да… навроде она.

— И когда явилась?

— Аккурат после вас. Я еще, признаться, грешным делом подумал, что она это… из тех, которые… ну… за мужиками… — оттопыренные уши густо покраснели, и конюх шмыгнул носом. — Туточки такие барышни бывают, что просто мамочки мои родные. Вся сама такая приличная, а на коня сядет и усвистает за кавалером. Там уж глядишь, и вместе ворочаются, и потом уже катаются, ну, если оно сладится… вот и…

— И не боятся по одиночке?

— А чего тут бояться? — вполне искренне удивился конюх. — Места у нас тихие, жандармерия свое дело знает. Тут и воровать-то не воруют.

В это Демьян точно не поверил, а вот в остальное, пожалуй, на правду походило. Если на той же вилле лечили нужных ведомству людей, то и о покое их оно бы позаботилось, и не только их.

— Значит, уехала за мной, а вернулась?

— Ну… — он поскреб рыжую лохматую макушку. — А вот до полудня и вернулась… только, барин, вы с нею не водитеся. Злая она. Вон, Ласку всю кнутом исходила. А чего? Понятно же ж, что кобыла старая, шла, как могла. В другой раз Вороницу дадим, пускай ей уже норов показывает.

Сказано это было с нескрываемым злорадством.

— А он ничего-то, — Ляля вертелась, изнывая от любопытства. — Откудова родом?

— Понятия не имею.

— А и вправду, — всплеснула Ляля руками. — Откудова бы ни был, нам-то какое дело? Вы сидите смирненько, барышня, а то ж вздумали тоже… гулять-то… я уж Акиму сказала, чтоб следующим разом ворон не ловил, а ехал…

Щетка из свиной щетины скользила по гладким волосам. Ляля что-то говорила, про кавалера, который всенепременно вернется, потому как по лицу видно, что человек серьезный, а не хлыщ какой-нибудь. Про Акима — вздумалось ему Ляле перечить, мол, не хозяйка она ему тут. Про саму Василису, которая по солнцу прогулялась и теперь точно посмуглеет, про волос ее, Василисы, тяжеленный, такому все завидуют и даже Марья, потому как сама бледна и немочна…

Василиса, кажется, даже придремала слегка, очнувшись лишь, когда Ляля заплела влажные еще волосы в косу.

— Тут, пока вас не было, Сергей Владимирович телефонировать изволил, — доложилась она, подвигая зеркальце так, чтобы Василиса увидела: коса не простая, а на семь прядей. Укрась такую жемчугами — не хуже прическа выйдет, чем придворного куафера.

Так, во всяком случае, Ляля считала. А Василиса не спешила ее разочаровывать.

— Сказал, что к вечеру придет с визитом. Очень просил, чтоб вы его дождались, — Ляля выглядела до крайности довольной, то ли собою, то ли Василисой. — Какой-то он был… растревоженный, что ли?

— Тогда надо его успокоить.

Настроение было пречудесным.

Душа пела. И хотелось танцевать, закружиться, пройтись по комнатам, заглянув в каждую, даже в ту совсем махонькую, подвальную, в которой некогда молоко хранили.

Давно.

А теперь там что?

Василиса спустилась на кухню. Такое настроение не грех было использовать. И что приготовить? Сергей Владимирович был человеком степенным, устоявшихся привычек и ко всему новому относился с немалым подозрением.

Стало быть…

Утиная грудка? Или все же курица? Нет, грудка… в медовой глазури и с клюквенным соусом. Знать бы еще, когда он явится. Хотя… если он возвращается тем же поездом, что и Василиса, то прибыть уже должен. Сразу он не поедет, заглянет к себе, примет ванну, переоденется…

А на гарнир… картошка уже старовата, вяловата, такую ни чистить, ни есть удовольствия нет. Разве что в пюре? Со сливками? Или со сливками и жареным луком? Или лучше чеснок?

Она задумалась ненадолго.

Лук.

Определенно, лук. Чеснок имеет слишком уж выраженный аромат, и в сочетании с клюквой да глазурью может получиться совершенно несъедобно.

— Дайте я хоть картошку почищу, — Ляля спустилась следом за хозяйкою. — А то ручки замараете…

Василиса была не против замарать ручки, но Ляле уступила. Сама же занялась приправами, которые со вчерашнего дня так и стояли на широком подоконнике этаким молчаливым упреком. Василиса выбрала пару горошин черного перца.

И зеленую.

Подумала, но все же отказалась от мысли брать душистый, вновь же из-за чересчур уж резкого аромата. Вот в бульоне он будет хорош… нет, бульону надобно время настояться, его она сварит на завтра. А сейчас…

Василиса растолкла перец в ступке, там же размяла чересчур уж крупную — вот как чуяла, что свою надо было брать — соль, а после натерла смесью утиные грудки. Глянула на Лялю, которая с пресосредоточеннейшим видом чистила картошку, и улыбнулась.

…надо будет пригласить Демьяна Еремеевича на ужин.

Или на обед?

И приготовить что-то такое, особенное, из того, что она давно хотела, но все как-то случая не выпадало.

Загудел живой огонь на конфорке, и старая чугунная сковородка заняла свое место. Толстый слой окалины покрывал ее бока, и сама она гляделась столь древней, что просто-таки удивительно было, как не сменили ее другой, поновее.

Василиса уменьшила пламя.

— А женат, не знаете? — Ляля все же не выдержала.

— Не знаю. Как-то не спросила.

— Это вы зря, — Ляля стряхнула с пальцев тонкую полоску кожуры. — Это всегда надобно спрашивать, а то будет, как с Матренкой. Она вот тоже одного встретила, из белой прислуги. Лакей. И говорил, что того и гляди старшим поставят.

Утка легла на чугун, прижавшись шкуркой к маслянистому дну сковородки. Слегка зашкворчала, но тут же успокоилась. А Василиса прижала ее лопаточкой, и огонь убрала до самого слабого. Рядом положила и вторую.

— Совсем девке голову задурил. Она уже и в лавки забегала, примерялась, какой ткани на платье купить, даже заказать подумывала… — Ляля раздраженно — кажется, Василисина непредусмотрительность изрядно ее расстроила. — А что после?

— Что? — послушно спросила Василиса.

— Женатым оказался, подлец этакий! — воскликнула Ляля чересчур, пожалуй, эмоционально. — Представляете?

— Ужас какой.

Жир медленно вытапливался, утки не собирались сгорать, а огонь гаснуть, и Василиса кивнула. Соус… клюквенный хорошо, но клюквы нет, разве что сушеная, а это все ж не то. Зато в стазис-ларе обнаружилось целое ведерко черной смородины, что тоже весьма неплохо. Может, даже лучше, чем клюква будет? Менее кислая, терпкая и почти по сезону.

Она не удержалась и кинула в рот ягодку.

Зажмурилась.

Так и есть, сладкая, прогретая на солнце, с тонкою кожицей и сочным нутром.

— Хоть бы помыли, барышня. А то как дитё малое… вы у своего-то спросите, всенепременно…

— Он не мой.

— Это пока ещё.

— И совсем ещё, — возразила Василиса, выставляя на плиту махонькую медную кастрюлю со слегка подгоревшим боком. Она погладила пятно, которое так и не отошло, оставшись напоминанием о ее, Василисиной, неудаче…

Когда это было?

Ей двенадцать и на кухне ей совсем даже не рады. Алевтина, тетушкина кухарка, взирает хмуро, и Василиса ее побаивается, ещё не зная, что хмурость эта напускная, и нет в мире человека добрее…

…Алевтина уехала еще при тетушкиной жизни. Стара стала, слаба руками, и сама попросилась на покой, а тетушка просьбу исполнила. И дала сто рублей на обзаведение.

Марья, помнится, говорила, что зряшние это траты, что людям подлого сословия нельзя давать много денег, что вводят эти деньги в искушение и будят страсти.

Чушь какая.

У Алевтины была одна страсть — готовка.

Вино было темным, густым и терпким. Василиса слизала капельку и кивнула: для соуса сойдет и будет весьма даже неплохо, но на рынок прогуляться следует, не все покупки можно Ляле доверить, а вино выбирала, несомненно, она.

— …и вот стоит она, что оплеванная, перед этою бабой. И наши-то только посмеиваются, мол, сама виноватая… а та на нее кричит. И поколотила даже.

— Кого?

— Так Матрену. Совсем меня не слушаете, барышня.

— Слушаю, — соврала Василиса и грудки проверила. Температура была аккурат такой, чтоб жир топился.

— Наши-то долгехонько ей припоминали, и то, как ходила, нос задрамши, что, мол, в скорости уйдет из дома, что ей женишок ейный местечко иное подберет, среди горничных, может, даже личных… не нравилось ей в поломойках.

В кастрюльку с вином Василиса добавила тимьян и пару зубчиков чеснока.

— Не трожьте ягоду! — Ляля спешно отряхнула руки. — Сама переберу, а то пальцы не отмоете. Сколько вам надобно?

— Стакана два…

Вино медленно закипало.

— От и ладно… и картошку я сама помою. Вы вон пока воду на огонь поставьте, как закипит, так и бросим.

Василиса улыбнулась. Порой Ляля определенно забывала, кто здесь главный, но и пускай.

— И что с той девушкой стало?

— С Матренкой? А чего с ней станется? Служит, как служила, только уже носу не дерет. И на Прохора поглядывает. Он за нею весь прошлый год ходил, только ей-то что? Ей конюх — не жених совсем, то ли дело из белой…

Ляля с ягодами управлялась ловко.

И у Алевтины также получалось. Василиса отправляла ей деньги, потом, после тетушкиной смерти. Написала бы, если бы Алевтина умела читать, но та не умела, а писать что-то, чтобы читал это какой-то совершенно посторонний человек, показалось… неправильным?

Вино уваривалось.

Жир вытопился, и Василиса прибавила огня. Вот так. Теперь минут пять, чтобы корочка образовалась, и перевернуть…

— А служит он где?

— Кто?

— Ваш этот… Демьян Еремеевич… имя-то простое, сестре вашей не глянется.

— И что?

— А ничего-то… по мне как? Был бы человек хороший…

— Отец его военным был.

— И сам, небось.

— Думаешь?

Смородину Василиса отправила в темно-вишневое варево соуса, запах которого едва заметно изменился. На плите же нашлось место и еще для одной кастрюли.

— А оно видно, — уверенно заявила Ляля. — Вы только поглядите на выправку, на стать. Точно военный. Или иной какой служивый.

Возможно.

И… наверное, следовало бы проявить толику благоразумия, задать вопросы, пусть и неудобные, но способные избавить Василису от неловкости, если вдруг окажется… она затрясла головой.

Что окажется?

О чем она вовсе думает? Или и вправду надеется на нечто большее, нежели простое знакомство? Или…

— Утка сгорит, — дипломатично заметила Ляля.

— Не сгорит, — Василиса ловко перевернула грудки на другой бок. Шкурка вышла румяной, поджаристой, однако без некрасивых черных подпалин, которые порой случались, стоило чуть недоглядеть. — А его я приглашу… и тогда сама обо всем выспросишь.

— Куда уж мне, — буркнула Ляля, отворачиваясь. — Да и не пригласите…

— Отчего?

Духовой шкаф, купленный тетушкой незадолго до смерти, да так и оставшийся в доме, ибо был он слишком тяжел и неудобен, чтобы перевозить, разогрелся во мгновение. И, стало быть, осталась еще сила в огненных камнях.

— Окаянства не хватит, — Ляля помешала соус. Ягода разваривалась, придавая вину темный маслянистый оттенок. — Прежде бы хватило, а теперь… совсем они вас выпили.

— Кто?

— Родственнички, — Ляля сказала и поджала губы. — Я ж помню, какой вы были… а они… эх…

Она больше ничего не добавила, только посторонилась, позволяя открыть духовой шкаф, куда и отправилась утка. А Василиса вернулась к соусу.

Пару кусочков сливочного масла для глянцевости и лоска.

Соль.

Немного темного сахара.

И перец. На сей раз можно и душистый.

Никто ее не выпивал. И родичи любят Василису. Просто… им сложно друг с другом, слишком уж разными они уродились, так что уж тут? И никто-то не желает Василисе зла, наоборот…

Она выключила огонь.

И сито достала, не удивившись, что лежит оно в том же шкафу, где хранила его Алевтина. И само-то прежнее, с выглаженной за годы ручкой, с сеткой столь мелкою, что глядится она сплошною.

— Картошку порежь, пожалуйста, — попросила Василиса, устанавливая сито над чистой кастрюлей. Настроение вдруг испортилось, хотя причин для того не было.

Ни одной.

А оно взяло вдруг и… и соус медленно пробивался сквозь сито, стекая в кастрюлю тяжелыми густыми каплями. Василисе оставалось лишь ложечкой водить по неотцеженной массе, раздавливая оставшиеся ягоды. И Ляля молчала, верно, сообразив, что сказала лишнего.

С ней это случается.

И…

…острые говяжьи ребра, вот что она приготовит. Потом. Когда решится все же пригласить Демьяна Еремеевича на ужин.

Или на обед.

А она решится… всего-то в ней хватает, окаянства в том числе.