Леди, которая любила готовить

Глава 21

— Василиса! — воскликнул Аполлон, распахивая объятья. — Несказанно рад этой встрече!

От объятий Василиса ускользнула, а ей попытались всучить букет, огромный, тяжелый и прекрасный, пусть несколько поистрепавшийся в дороге.

— Я, когда услышал, что хозяйка конюшен сама прибыть желает, так и понял, что просто-таки обязан использовать свой шанс!

— Добрый день, — сухо поздоровалась Василиса, глядя не на Аполлона, но на человека, на которого она возлагала немалые надежды.

Василий Павлович был немолод, высок, строен и лысоват. И держался он вполне себе спокойно.

— Право слово, Василиса Александровна, — сказал он, приложившись к ручке с немалым изяществом, и Василиса сразу поняла, что во многом доверие Марьино он заслужил этими вот идеальными манерами, которые сестра весьма ценила. — Не следовало вам утруждать себя поездкой. Я уж ныне высказался Сергею Владимировичу, что стоило лишь позвать, и я бы сам явился.

— Я не утрудилась, — Василиса сунула букет обратно Аполлону. — И рада, что приехала.

— Конечно, я понимаю. Вы должны были убедиться, что я ратую за ваши интересы и цену беру правильную…

— Три шкуры содрать желает!

— Здания, конечно, пришли в некоторое запустение…

— Вот-вот развалятся, — Аполлон, покрутив букет, не нашел ничего лучшего, кроме как сунуть его в коляску.

— Отнюдь, стены вполне крепкие, а крыши надо лишь слегка подправить, — возразил Василий Павлович мягко. — Земля же хороша. Взгляните. Воды в Крыму не так и много, а тут имеются родники, которые выведены к поверхности.

Их еще тетушкин супруг, которого Василиса помнила весьма плохо, да и помнила ли вовсе, закреплял с тем, чтобы у лошадей и вода была, и еда. Родники питали землю, земля давала травам силы. И магия еще держалась. Надо будет подпитать кристаллы.

— Кристаллы почти пусты, того и гляди вода уйдет, — заметил Аполлон, оглядываясь как-то совсем уж по-хозяйски. — И левада маловата. И расширяться некуда… потому скидывайте.

— Что скидывать? — поинтересовалась Василиса, чувствуя, как вновь закипает ярость.

— Цену, — пояснил Василий Павлович. — Наш друг все пытается купить конюшни подешевле, но…

— Никто ничего продавать не будет, — голос Василисы прозвучал громко, и она испугалась, непривычная к тому, что способна говорить так. — Это во-первых. А во-вторых, у меня, Василий Павлович, имеются некоторые вопросы… по итогам увиденного.

Она развернулась и широким шагом направилась в конюшню, вынуждая обоих господ следовать за собой. Пожалуй, так могла бы поступить Марья, но от себя Василиса подобного не ждала. Прежде она бы покраснела, смутилась и растерялась, и после…

— Подскажите, сколько людей здесь работают?

— Так… двое, Василиса Александровна, — в голосе Василия Павловича послышалась тень неудовольствия. Верно, рассчитывал он вовсе не на такую встречу. — Конюхи.

— И где они?

— Не имею чести знать. Но выясню всенепременно.

— Выясните, — кивнула Василиса.

— Да… восстанавливать придется многое, — с чувством глубокого удовлетворения произнес Аполлон. — Признайте уже, что вы просто собираетесь избавиться от неудобной собственности, но притом с выгодой.

— И что в том плохого?

— Почему здесь так грязно? — Василиса позволила себе повысить голос. И Хмурый отозвался протяжным ржанием. Он подошел к хозяйке, боднул головой в спину, словно говоря, что не стоит теряться и уж точно не стоит бояться жалких этих людей. Хмурый с ними справится.

— Так ведь, — с легким смешком произнес Василий Павлович. — Конюшни. Лошадки, Василиса Александровна, гадят. Животная-с натура.

— Я знаю, — за кого он ее принимает? За Марью, которая в жизни не переступила бы порога места, подобного этому, без величайшей на то надобности? — Лошадки гадят. А люди убирают. Навоз же здесь не убирали месяц, как я погляжу.

Голос ее рождал гулкое эхо, заставившее голубей притихнуть.

— Когда лошадей чистили в последний раз?

— Так ведь… — кажется, Василий Павлович несколько растерялся. — Так они же… не для выезда. Старые клячи, на которых не нашлось желающих… их и вовсе бы отдать, я уже договорился, чтобы забрали…

Василиса сделала глубокий вдох, мысленно попросив у Господа сил, а у себя сдержанности, чтобы не наорать на этого человека, который, кажется, и вправду верил в то, что говорил.

— Поверьте, — он явно почуял неладное. — Даже если вы их отмоете, вряд ли выручите хоть что-то.

— Это еще не повод оставлять лошадей в подобном состоянии.

Василиса решительно распахнула дверь ближайшего денника, в котором тихо переминалась с ноги на ногу болезненного вида кобылка. Масть ее была неразличима под толстым слоем грязи, а копыта утопали в зловонной жиже.

— Когда их в последний раз выводили?

— Так…

— И выводили ли вообще?

— Барышня! — Василий Павлович поднял руки. — Успокойтесь. Я понимаю, что вы несказанно жалостливы, и это делает вам честь, однако…

— Убирайтесь.

Прозвучало жестко.

И в следующее мгновенье на все голоса загомонили голуби, зашелестели под крышей, роняя мелкий мусор.

— Что, простите?

— Убирайтесь, — повторила Василиса. — В дальнейшем беседовать с вами будет Сергей Владимирович. Полагаю, не откажется… или тот, кому он поручит это дело. К слову, надеюсь, вы знаете, что здесь должны находиться другие лошади?

— В каком смысле другие?

Кажется, ей не поверили.

Пускай.

— В том, что мне переданы карты, где имеется подробное описание… и помню, тетушка даже делала снимки, приглашала специально фотографа.

— Когда это было? — отмахнулся Василий Павлович. — Бросьте, Василиса Александровна, не глупите… вы, конечно, можете прогнать меня…

— Могу, — подтвердила Василиса.

— Однако кто будет заниматься всем этим? Вы поиграетесь и уедете, а конюшни, они внимания требуют, денег…

— Деньги, как оказалось, у меня имеются, — Василиса потянула на себя повод, и Хмурый вышел вперед. Кажется, ему тоже не нравились эти вот люди. — А с остальным как-нибудь разберемся. Надеюсь, к завтрашнему дню вы сумеете внятно объяснить, куда подевались мои лошади. И как вышло так, что вы, получая плату, позволяли себе преступно манкировать обязанностями…

Василий Павлович нахмурился.

И ничего не сказал. Лишь хлопнул перчатками по ладони, развернулся и зашагал к выходу.

— Позвольте вам сказать, немало впечатлен…

— Вон, — Василиса сама не ожидала, что способна на этакое.

— Простите?

— Вы ведь с ним приехали? С ним и уезжайте. Или собираетесь до города пешком добираться?

— А вы?

Аполлон верно оценил, что добираться, если по дороге, выйдет верст этак пять, что вовсе уж не вдохновляло.

— А у меня дела. И надеюсь, мы с вами тоже друг друга прекрасно поняли. Конюшни я не продам.

— Охотно верю… — он поклонился и посмотрел, явно ожидая, что Василиса протянет руку, но она была слишком раздражена, чтобы и дальше тратить время на светские пустяки. — Но женщины часто меняют свое мнение…

Возможно.

Другие.

Не Василиса. Она вернулась в комнатушку с амуницией, отметивши, что из оставшихся пяти седел четыре явно пришли в полную негодность, а единственное, выглядевшее целым, было столь грязно, что и прикасаться-то к нему не хотелось. Сняв ближайший недоуздок, который мало что не разваливался в руках, Василиса покрутила его и вернула на место.

Сняла следующий.

И еще один, оказавшийся с виду более-менее крепким. Оно, конечно, лошади не выглядели норовистыми, однако вполне могли испугаться.

Хмурого Василиса вывела и, убедившись, что нет поблизости ни коляски, ни неприятных ей людей, сказала:

— Тут побудешь.

Поводья она набросила на столбик левады, больше для порядка, ибо был Хмурый конем ответственным.

В денниках хлюпало.

И воняло.

И с первой лошадью Василиса намучилась изрядно. Та, пусть и позволила накинуть упряжь, но после заупрямилась, уперлась всеми четырьмя ногами, не желая покидать денник. И темные бока ее судорожно вздымались, а в глазах виделся страх.

— Пойдем, — Василиса вздохнула и, обнявши лошадь, заговорила. — Идем, хорошая моя… там солнышко, там травка… земля сухая…

Она говорила тихо и напевно, как учила когда-то тетушка, и сила, та самая, что спала, не желая вплетаться в простейшее заклятье, вдруг очнулась, потекла потоком. И лошадь успокоилась, мотнула головой и все-таки пошла. Медленно, явно страшась каждого шага, но все же веря человеку.

— Вот так… иди…

На пороге кобыла замерла.

Попятилась было.

— Иди, иди… давай… — Василиса хлопнула ее по спине, иссеченной многими шрамами, большею частью старым, но имелись и свежие, которые ко всему прочему начали подгнивать. — Иди, моя хорошая…

И кобыла решилась.

Дальше было проще.

Старый Угорек, на котором она еще в малолетстве ездить училась, и вовсе, показалось, узнал, пошел охотно, как и Пятнаш. Прочие же, кто боялся, кто упрямился, но упрямство это преодолевалось легко.

Конечно, по-хорошему коней следовало бы разделить, однако внутренние ограждения в леваде давно развалились. С другой стороны, кони выглядели настолько измученными, что каждый шаг им давался с явным трудом. Сомнительно, чтоб они в нынешнем своем состоянии стали драться. Зато все, как один потянулись к суховатой, но еще живой траве, жадно хватая ее, вырывая едва ли не с корнем.

Если их и кормили, то мало.

— Барышня! — Аким вернулся один и до крайности недовольный. — А вы тут, барышня…

— Видите, до чего довели?

Он видел.

И произнес пару слов из тех, которые помогают людям простого сословия верно выразить обуревающие их эмоции.

— Нашли кого-нибудь?

— Нашел. Пьяные, иродищи этакие. Я их погнал. После… у моей сестрицы сынок есть, давно просился на службу пристроить. Коней любит и толковый… если позволите.

— Буду рада. И, думаю, если найдется еще кто-нибудь… тут работы непочатый край.

Аким кивнул и, присевши у ограды, подался вперед.

— Копыта точно гнили. У той вон гляньте, точно свищи будут…

И хорошо, если неглубокие.

— А мокрецы точно у каждой, готов шапку сожрать, коль оно не так.

В тех условиях, что лошади содержались, сложно представить, что обойдется одними мокрецами. Наверняка обнаружатся и трещины, и нагнои, и у одной определенно Василиса приметила все симптомы опоя[1].

И это только ноги.

— Ветеринары тут есть? Хорошие. А… — имя само всплыло в памяти. — Платон Евгеньевич еще практикует?

— Хороший был человек, — согласился Архип, размашисто крестясь. — Но уж год, как преставился, немолодой был.

И верно, он и тогда-то казался Василисе неимоверно старым, если не древним.

— А кто теперь?

— Так… Одзиерский. Поляк. Но говорят, что толковый.

— Вызовешь?

Аким кивнул.

— Денники почистить придется.

— Сейчас?

— А когда?

— Так… долго, если сам, чтоб до вечера управился, — он поскреб макушку. — Если нормально-то…

— Я помогу.

— Барышня! — возмущение его спугнула голубиную парочку. — Да где это видано… тут же лопата, навоз! Погодитя чутка, пущай на леваде заночуют. Я вас домой отправлю, а сам возьму племянничка и возвернуся. Чай, за пару часов ничего-то не приключится. А ночи ныне теплые. Завтра с утречка мы и займемся. Почистим туточки, поглядим. Надо будет овсу прихватить пару мешков. Пока на конюшнях возьму, а там уже договориться с кем, чтоб подвезли телегу какую. И травы покосим, но уж опосля.

Василиса успокаивалась.

И вправду… нет, она не боялась работы, и денники ей чистить случалось, как и лошадей, и вовсе не потому, что заставляли ее, просто… тетушка вот чистила, и Василиса тоже. И это казалось правильным, хотя, конечно, наверное, Аким прав.

— А если… — оставлять лошадей не хотелось совершенно. — Волки?

— Так… — Аким вновь поскреб голову и нахмурился. — Назад заводить?

— Погоди… — она щелкнула пальцами. На конюшнях прежде защита имелась, и весьма хорошая, тетушка, помнится, из Петербурга приглашала специалиста, чтобы поставил, как от волков, так и от лихих людей. Сейчас-то защита, верно, отключилась, но не потому, что разрушили ее, для этого конюшни понадобилось бы с землею сравнять, но вот кристаллы питающие за годы истощились. А напитать их Василиса сумеет, пусть и не полностью, но так, чтобы на день-другой хватило.

Воодушевленная, она развернулась к конюшням.

И остановилась.

— Вода. Надо воды притащить, а то поилки сухие. И…

В денниках, кажется, тоже ничего-то не было. Вот же…

— Натащу, — Аким снял пиджак, который пристроил на столбике. — Не переживайте, я скоренько управлюсь. А вы покамест погуляйте.

Погуляет.

Чтобы представить, что еще здесь уцелело. Но для начала — кристаллы.

Они и вправду опустели, как и главная конюшня, некогда бывшая тетушкиной гордостью. Построенная из того же красного кирпича, что и императорские, являвшаяся по сути малой копией их, она ныне запылилась, заросла грязью и местным колючим кустарником, чей дурной норов был Василисе прекрасно известен.

Она прошла через широкие ворота, которых не осталось, как не осталось и дверей в опустевших денниках. Кое-где начали и переборки растаскивать, но укрепленные силой, те поддавались плохо.

Сухая трава.

Пыль.

Остатки соломы. Тени, что засуетились при появлении Василисы. И крыс выводить придется, неприятные твари. Но это уже после, потом. Крысы, если подумать, не самая большая беда. Ничего, она восстановит все. И большую леваду, куда лошадей можно было выпускать просто, открыв вторые двери денника. И манеж, что стоял в отдалении этакими полуразвалинами. И дорожки.

Луга.

Лошадей.

Все будет не как прежде. Лучше, чем прежде. И это решение окрепло, придав бестолковой Василисиной жизни хоть какой-то смысл.

Она переступила порог комнаты, в которой некогда обретались грумы и тренера. Пустота… стол уволокли, стулья частью разломали. Побелка облезла, а крыша в углу подтекать стала, и на стене образовались темные потеки. Впрочем, Василису они не слишком взволновали.

Плесень вывести несложно.

Она и сама справится. А если нет, позовет Александра. Не откажет, небось.

Положив руку на стену, Василиса прислушалась. И поморщилась. Сила, которая на лошадей отзывалась легко, вновь сделалась тяжела, нетороплива, похожа на густеющий кисель. С киселями она справлялась, так неужели с силою не сладит?

И потоки отозвались.

Не сразу.

Они вспыхивали один за другим и гасли, но постепенно вспышек стало больше, а из тех родились тонкие ниточки силы, что потянулись куда-то вниз. И вспомнилось, что сами кристаллы встраивали в фундамент.

Хорошо, наверное.

Будь они в стене, точно выломали бы. А так… кристаллы пили ее, Василисину, силу, по капле. И никак не могли напиться. Оно и понятно, силы-то в ней жалкие крохи.

Да, надо будет попросить Александра, чтобы приехал.

Потом, когда на вакации отпустят.

Василиса облизала пересохшие губы. Больше отдавать нельзя, иначе она сляжет на пару дней с переутомлением, а что-то подсказывало, что в нынешней ситуации слабость непозволительна. Впрочем, того, что Василиса отдала, хватит на активацию внешнего контура защиты. И Василиса подняла его.

Вот так.

Теперь и домой можно, только… сперва она немного отдохнет. Там, снаружи. Там солнышко, а ее, как обычно, знобит после потери силы. И есть хочется с неимоверной силой. И, кажется, Лялино сало будет весьма себе к месту.

Василиса улыбнулась.

Кружилась голова, а по спине текли холодные струйки пота. И, кажется, она несколько раз останавливалась. Все же следовало аккуратнее силу отдавать. Но что сделано, то сделано. Выбравшись из конюшни, Василиса вдохнула раскаленный сухой воздух.

Хорошо.

И потом тоже было хорошо, когда она просто сидела на постеленном Акимом покрывальце. Он и седло-то порывался снять, чтоб не на голой земле, хотя вовсе не была эта земля холодной. И от седла Василиса отказалась, а от покрывальца не стала. Она ела сало, которое согрелось и чуть подтаяло, сдобрив хлеб жиром и специями. Тот же, влажноватый, ноздреватый, но плотный, упоительно пах хлебом и чесноком, травами, которыми поливали сало. Весело хрустели огурчики.

И жизнь казалась почти прекрасной.

— Приятного аппетита, — раздалось вдруг. И Василиса едва не подавилась. — Прошу прощения…

Демьян Еремеевич спешился и поклон отвесил.

— Не хотел вас напугать.

— Вы не напугали.

Василиса подумала, что ныне уже она выглядит совершенно неподобающе. Костюм запылился, сапоги покрывал толстый слой грязи и подсыхающего навоза. Волосы пропитались нынешней вонью, да и…

Сало опять же.

— Хотите? — Василиса протянула половинку ломтя. На черном ржаном хлебе, испеченном непременно на закваске, — дрожжей Ляля принципиально не признавала — лежали полупрозрачные ломтики с розовыми мраморными прожилками мяса.

— Мне как-то неудобно лишать вас обеда.

— О, я уже сыта. Пожалуй.

— Тогда буду рад, — он протянул седельную сумку. — С другой стороны ваша… Ляля просила передать. Очень волнуется, что вы остались без обеда.

— А вы…

— Я решил вас навестить. Хотел поблагодарить вас за оказанную помощь, но оказалось, что вы уехали.

И Ляля не удержалась, воспользовалась столь удобным случаем.

— Спасибо, — сумку Василиса приняла и подвинулась. — В таком случае прошу вас присоединиться к трапезе…

Пальцы она не облизала.

Сдержалась.

А в сумке обнаружилось несколько глиняных горшочков.

Хлеб.

И козий сыр, нарезанный тончайшими полупрозрачными ломтиками. Фарфоровые тарелки, завернутые в полотенце. Столовое серебро и льняные салфетки, что уж совсем не к месту. Впрочем, у Ляли всегда имелись собственные представления об уместности.

[1] Или ламинит — болезнь, при которой нарушается механизм удержания копытной кости в правильном положении.