Леди, которая любила готовить

Глава 17

Сергей Владимирович явился к шести, когда Василиса почти поверила, что ошиблась в нехитрых своих расчетах. Впрочем, стазис работал исправно, сохраняя не только свежесть, но и тепло.

Вечер удался.

И утка тоже. С хрустящей корочкой, с розоватым мягким мясом, характерный вкус которого соус лишь подчеркивал. И теплая карамельная сладость его отлично сочеталась с терпковатой кислотой смородины.

— Не устаю удивляться вашему таланту, Василиса Александровна, — Сергей Владимирович отодвинул пустую тарелку. — Вы меня балуете… весьма балуете…

За прошедший год он постарел.

И седины в темных волосах прибавилось. И подбородок наметился второй, как и появились щеки.

— Уж на что моя кухарка умела, а до вас ей…

— Если хотите, поделюсь рецептом. Он не сложный.

— Охотно верю, только вот… талант он или есть, или нет. Коль нет, то блюдо выйдет в лучшем случае хорошим, а если есть, то просто-таки удивительным.

Слышать подобное, что уж говорить, было приятно.

— Повезет вашему супругу… — сказал он и спохватился. — Прошу простить старого дурака. Ляпнул, не подумавши.

— И вовсе вы не старый.

А он ведь тоже тетушке оказывал знаки внимания, пусть и робкие, но все же весьма однозначные. Она же предпочитала их не заметить. И Сергей Владимирович женился, еще когда тетушка была жива. А она сказала, помнится, что нет ничего глупее, чем назло кому-то портить свою жизнь.

Впрочем, несчастным он не выглядел.

Меж тем Сергей Владимирович посерьезнел. Он провел ладонью по короткой бородке.

— Дело, которое меня привело, непростое. И боюсь, что поневоле могу стать причиной некоторых… неудобств в вашей семье, однако же честь и долг не велят мне молчать.

Этакое вступление Василисе совершенно не понравилось.

Но она склонила голову, показывая, что готова слушать.

Подали чай.

Сергей Владимирович молчал некоторое время, после вздохнул и заговорил:

— Верно, вы знаете, что ваша сестра изъявила желание продать этот дом. Признаюсь, она распорядилась давно, да я… как-то вот… не особо усердствовал. Но в последний год Гезлёв изрядно разросся, земля подорожала, а желающих поселиться тут стало много. И покупатели объявились. Сами на вашу сестрицу вышли. И деньги предлагают весьма неплохие.

— Да, — Василиса мысленно поморщилась. Если ей скажут, что она должна немедля уехать, чтобы позволить подготовить дом к продаже, она расплачется.

Наверное.

Она постарается не плакать, но все одно расплачется.

— Однако… — пухлые руки Сергея Владимировича пребывали в постоянном движении, они то гладили друг друга, то щупали скатерть, то трогали салфетку, а если и замирали, то на мгновенье. — Я не могу исполнить указание без вашего на то разрешения.

Он провел пальцами по краешку тарелки.

— Почему?

— Потому что это ваш дом.

Сергей Владимирович взглянул на Василису снизу вверх, как показалось, виновато.

— И не только дом… мне казалось, что вы знаете, однако… позвольте начать сначала.

— Будьте так любезны.

Ее дом?

Вот этот самый дом, в котором она, Василиса, провела, пожалуй, самые счастливые дни своего детства? И не только детства? Она и в юности рвалась сюда всем сердцем, всею душой.

И вовсе бы не уезжала.

Но уехала.

Гезлёв — не то место, где приличная барышня может найти себе мужа. Во всяком случае, прежде таким не был. И потому ни о каких выходах в свет, тогда, пятнадцать лет тому, и речи быть не могло.

Ахтиар и только.

— Заранее прошу простить меня, ибо выяснилась препостыднейшая деталь, которая не делает чести мне, ни как управляющему, ни как поверенному… признаться, мне казалось, что вы знаете, что ваши родственники донесли до вас все обстоятельства, однако по некоторым оговоркам я понял, что ошибся. Ваша тетушка была достойнейшей женщиной. И мне втройне совестно, что мое легкомыслие привело к тому, что последняя воля ее была нарушена.

Он сцепил руки и все же пальцы дрожали.

— Вы были в отъезде, когда Серафимы Николаевны не стало… большая утрата, невосполнимая… однако она чувствовала, что приближается срок. Признаться, мне эти разговоры были неприятны, и я всячески избегал их. Она ведь была еще молодой женщиной, всего-то на десять лет старше вашего батюшки.

Василиса осторожно кивнула.

— И болезни… сейчас лечат, если не все, то почти… кроме, пожалуй, душевной тоски, которая и свела ее в могилу. Она держалась долго, во многом, как понимаю, ради вас. Она привязалась к вам, Василиса Александровна, как к родной дочери. И вы походили на нее, признаюсь, куда более, чем на родных родителей. Случается и такое.

Возможно.

Ее матушка, урожденная Васильковская, была хрупка и изящна, как полагается истинной аристократке, а батюшка, лишенный хрупкости, воплощал собой ту силу и мощь, которой славился род. Василиса же…

Получилась неудачненькой.

Верно, как неудачненькой была и сама тетушка, тоже унаследовавшая, что смуглость кожи, что темный тяжелый волос, что любовь к лошадям.

— И из любви к вам Серафима Николаевна оставила и дом, и прочее, как движимое, так и недвижимое имущество вам с тем, чтобы вы имели возможности вести тот образ жизни, который сочтете удобным для себя. Как понимаю, у нее прежде случались в прошлом некоторые разногласия с семьей, и она опасалась, что и вы можете оказаться в… неприятной ситуации.

Говорил Сергей Владимирович неспешно, тщательно подбирая слова.

— Однако вы не смогли присутствовать на оглашении завещания, поскольку в момент тот пребывали за границей. Но присутствовала ваша сестра, имевшая от вас генеральную доверенность на распоряжение имуществом от вашего же имени. Она и подписала нужные бумаги.

Василиса кивнула.

Доверенность?

Она не помнит, чтобы… с другой стороны, когда она интересовалась делами столь скучными? И подписывать бумаги приходилось время от времени. Марья отправляла своего секретаря, Василиса ставила подпись и… и даже не спрашивала, что подписывает.

— Но, как понимаю, рассказать вам она ничего не рассказала.

— Не рассказала, — эхом отозвалась Василиса. И голос ее звучал, будто издалека.

Почему?

Потом ли, что Марья, взяв на себя заботу еще и об этом имуществе, просто не сочла нужным вмешивать Василису в дела, в которых она ничего-то не понимала? И понимать, говоря по правде, не желала? Или, может, она говорила? Наверняка говорила, просто… Василиса не услышала.

Случалось с ней подобное.

Задумается, уйдет куда-то в пустые собственные мечтания, вот и не слышит.

Или…

— Вы не появлялись. И признаться, я счел, что вы выросли и утратили интерес к прежней провинциальной жизни. Все-таки здесь довольно скучновато. Да и уединенный образ жизни — вовсе не то, что нужно молодой девушке.

Василиса кивнула.

Наверное.

Или…

— Когда же я получил телеграмму, узнал, что вы собираетесь вернуться. Я обрадовался. Это место заслуживает жизни. И хорошей хозяйки. Оно мне по-своему дорого, — Сергей Владимирович погрустнел. — Я обратился к княжне, но она все одно велела готовить дом к продаже. Сказала, что вы приедете ненадолго, а у нее имеется человек, который с удовольствием поселится в этом диком месте, и что в связи с этим она не видит и дальше смысла содержать дом, в котором никто не живет. Тем более предложение и вправду выгодное.

Никто?

Но ведь Василиса живет. И… и она говорила, что уедет всего на пару месяцев, может, поэтому Марья и отдала подобное распоряжение? Подготовка — дело небыстрое, надобно и оценку произвести, и с мебелью разобраться, и, возможно, сделать малый ремонт, чтобы продать с большею выгодой.

Может, никто не желал ее обидеть…

Никто никогда не желал ее обижать, но всякий раз получалось как-то… неудачненько. Какое, однако, удобное слово.

— Конечно, у нее имелась доверенность от вашего имени, но… признаюсь, у меня возникло нехорошее предчувствие, и я попросил о встрече с вами, в чем мне было отказано.

— Как?

— Вот так. Было сказано, что вы пребываете в весьма расстроенных чувствах, и не следует беспокоить вас по всяким пустякам. Тогда… каюсь, я и вправду подумал, что лезу не туда, что, возможно, вы и прибыли-то, чтобы самой оценить стоимость дома… однако… — он вытащил из нагрудного кармана платок, которым отер лицо. — Простите, нелегко признавать свои ошибки. А уж для человека, который ошибочно полагал, будто все-то знает, и подавно… я позволил себе заглянуть на конезавод и был весьма неприятно удивлен.

— Завод? — Василиса сама себе показалась донельзя глупой.

Конечно, тетушкин завод.

Тот, что остался ей от супруга. Тот, где появился на свет Хмурый и прочие жеребята, многие из которых имели хозяев задолго до рождения.

Тот, где пахло сеном и хлебом.

Красные крыши, белые стены. Желтый песок манежа. И поля вокруг, поля, что по весне покрывались яркой влажной зеленью, которая ближе к лету высыхала. И тогда сквозь сухую траву проглядывала белесая пыльная земля.

А зелень сохранялась на леваде.

Ей казалось, что завод отошел к семье… и да, лошадей ведь перевезли. Или нет?

— Боюсь, от него мало что осталось, — Сергей Владимирович вновь сцепил руки, только теперь из кулака выглядывал кружевной хвост платочка. — Из трех сотен лошадей — едва пара дюжин уцелела, и те из старых, продать которых не представляется возможным. За пять лет завод лишился почти всех жеребцов, кроме, пожалуй, вашего Хмурого. В первый же год были проданы жеребые и молодые кобылы, ушли двух и трехлетки, которых Серафима Николаевна определила на выездку.

— Но…

Василиса хотела спросить, как такое возможно. И не спросила.

А ведь Марья говорила, что держать завод не выгодно, что интерес к породе падает, что мода переменилась, и прогресс не стоит на месте. И скоро лошадей вытеснят вовсе, потому как приличные люди обзаведутся автомобилями, а у неприличных все одно на лошадь не хватит денег.

И про поголовье тоже говорила, которое планирует сократить.

И…

Дура, Василиса. Могла бы поинтересоваться, как именно сокращать станут… или хотя бы подумать. Но тогда эти разговоры о делах ей представлялись скучными.

— И… что мне делать? — спросила она.

— Решать, — Сергей Владимирович дернул за хвост платка. — Вы, конечно, можете и далее доверить управление вашим имуществом сестре. Серафима Николаевна не оставила никаких определенных пожеланий на сей счет.

Он поджал губы, и в этом Василисе увиделось проявление недовольства. Пожеланий тетушка, может, и не оставила, но вряд ли она полагала, что завод, дело ее жизни, возьмут и уничтожат.

— А… если я… если захочу сама… и как мне быть?

Кольнуло.

Что она сможет сама? Она же ровным счетом ничего не понимает ни в делах, ни в финансах. Она только и умеет, что готовить, пусть умеет хорошо, но это же не значит, что она с заводом справится.

— Во-первых, — Сергей Владимирович несказанно оживился. — Вам стоит встретиться с Василием Павловичем, который и занимается делами завода. Я, признаться, как-то вот больше иными… упустил, каюсь.

Он и вправду чувствовал себя до крайности виноватым.

— Во-вторых, отозвать доверенность, которую вы выдали сестре.

— И как это сделать?

Марья обидится.

Наверняка.

И разгневается. Гнев у нее холодный, что январская стужа. Она не станет оправдываться. Марья никогда-то не оправдывается, но сделает вид, будто Василисы не существует, будто нет ее вовсе. Она будет разговаривать, только если не выйдет избежать беседы, но сухо, равнодушно, как с человеком чужим и неприятным. Она будет смотреть не на Василису, но сквозь нее. И от этого станет невыносимо тошно.

Но…

— Если вы желаете… я взял на себя смелость подготовить некоторые бумаги… — Сергей Владимирович поднялся.

У Василисы есть еще время отступиться.

Сказать, что все-то ее устраивает, что не нужен ей завод, а дом… можно просто договориться с сестрой. Она поймет. Возможно.

Или нет.

Если дала кому-то слово… но как она могла вот так дать слово, не спросивши согласия Василисы и вообще… вообще голова кругом идет.

— Не сомневайтесь, барышня, — Ляля воспользовалась минутой, чтобы чай убрать, а заодно и высказаться. — Ишь ты, стервь белобрысая…

— Ляля…

— Ваша тетушка вас любила. А эта только себя. И не думайте даже отказываться!

Она…

Не знает.

Она боится.

Она, Василиса, совершенно не способна ни к чему, кроме как просто жить и…

— Что будет, если… я все оставлю, как есть?

— Переговоры о продаже земли вместе с прочим имуществом уже ведутся, — Сергей Владимирович положил на стол кожаную папку пресолидного вида. — Пока предварительные, но, полагаю, вопрос лишь в цене. То, что осталось от завода, продадут. Дом… тоже. Деньги, вероятно, положат на депозит, как прочие… пополнят ваше приданое.

Василиса кивнула.

— А… лошади?

— Не знаю. Зависит от условий сделки, но… там остались старые или негодные, потому, скорее всего, если не выйдет реализовать их по сколь бы то ни было приличной цене, то или отдадут крестьянам, или… на мясо, — он произнес это тихо и взгляд отвел.

Очевидно же.

Никто не будет держать лошадей за былые заслуги. И…

— Чтобы возродить завод, если, конечно, вы того пожелаете, понадобятся деньги, — Сергей Владимирович предвосхитил следующий вопрос Василисы. — И хочу сказать, что они у вас есть. В прежние времена он приносил доход и немалый, а тратить Серафима Николаевна почти и не тратила. Ей удалось скопить немалую сумму, которая пополнилась и драгоценностями, подаренными супругом.

— А они…

— На хранении пребывают, в банке.

— И…

— Тоже являются вашей личной собственностью. Позвольте… — он вытащил бумагу из стопки других, которые казались Василисе одинаковыми, почти неотличимыми. — Перед составлением завещания мы проводили оценку…

Он протянул бумагу Василисе. А она взяла. И что это? Перечень? Парюра с гранатами? Браслет белого золота работы фабрики Фаберже. Яйца пасхальные с фигурками внутри… сколько всего. А Василиса и не помнит, чтобы тетушка носила драгоценности.

— После смерти супруга она переправила их в банк, — произнес Сергей Владимирович. — Однако же…

Стоимость.

Цифры.

И буквы.

И суммы, которые кажутся огромными, едва ли не запредельными. И Василисе сложно представить, сколько это будет в ассигнациях. Полтора миллиона рублей? И много. Невероятно много… но хватит ли, чтобы возродить завод? Лошади стоят тоже немало, если хорошей крови.

Но полтора миллиона.

— А это выписка из вашего банковского счета… обратите внимание, ваша сестра пополняла его весьма регулярно.

И еще два миллиона.

И выходит, что она, Василиса, богата? Нет, и род не бедствовал, но чтобы она сама, лично… а пополнения? Откуда? Или… конечно, деньги за проданных лошадей. Суммы, к слову, были не так уж и велики, что странно.

Или… конечно, Марья просто доверилась торговым агентам, а те не упустили выгоды. Такое случается, как Василиса слышала. Просто вот не может лошадь хорошей крови стоить всего-то тысячу. Или две… а вот эти суммы?

Надо будет поднять счета… она и вправду думает о таком?

— Я, — Василиса вдруг решилась. Она поняла, что еще немного и отступит, вернется в прежнюю такую удобную предсказуемую жизнь. — Я не хочу продавать дом. И завод… и мне нужно будет встретиться с этим… с тем человеком… и я ничего не понимаю в управлении! Я только кухней управляла, если подумать…

— И у вас это отлично получалось!

— И ответственность этакая мне не нужна, — чуть тише повторила Василиса. А Сергей Владимирович охотно согласился:

— Конечно.

— И возможно, я не справлюсь…

— Справитесь, всенепременно справитесь.

Только Марья будет недовольна. А вот Настасья скажет, что давно следовало бы заняться чем-то помимо пирогов, которые есть глупость и символ женского угнетенного положения. Александр же промолчит, потому как с Марьей ему придется иметь дело чаще, чем с Настасьей, но потом, может, напишет.

Или по телефону скажет что-то ободряющее.

Подпись свою Василиса поставила.

И документы приняла.

И попросила:

— А этот ваш… Василий Павлович, что он за человек?

— Признаюсь, близко мы не знакомы. Его ваша сестра поставила следить, а я… право слово, меня уверяли, что он прекрасно разбирается во всем. Да и встречались мы не так давно. И документы, которые он передал, пребывают в полном порядке. Уж поверьте.

Василиса кивнула. Поверит. И проверит, но позже, когда рядом не будет никого, способного понять, насколько далека Василиса от подобных дел.