Леди, которая любила готовить

Глава 13

Хмурый вынес к берегу, к тому самому, к которому выносил и пятнадцать лет тому, когда Василиса была еще юна и полна глупых надежд. И тогда, устроившись на старом камне, она подолгу смотрела на море, мечтая, как однажды…

Странно-то как.

Место осталось, память о нем тоже, а вот что там ей мечталось, Василиса была неспособна сказать. Наверняка какие-то девичьи нелепости, из тех, о которых и в дневник-то писать стыдятся.

Она вздохнула и, спешившись, прошла по кромке воды. Галька была влажной и скользкой.

— Не ходи сюда, — сказала она Хмурому, который потянулся было за хозяйкой, но остановился, подозрительно послушный. — А то камня под подкову схватишь и захромаешь.

Хмурый фыркнул.

Он был слишком стар и умен, чтобы этакую глупость совершить.

А вот Василиса… море подобралось ближе, и теперь валун, старый ее знакомец, оказался отрезан от берега узкой полоской воды. От воды пахло… как от воды. В ней шевелились темные хвосты водорослей, где-то дальше мелькнула и пропала рыбья тень.

Вода коснулась сапог. Камни с шелестом разъехались, угрожая превратиться в яму. Берега порой бывали коварны, но нынешний был знаком Василисе. И она ему верила.

До камня добралась.

Прикинула, сумеет ли вскарабкаться, и отказалась от этой мысли. Надо же, как у нее прежде получалось-то? И ведь в амазонке, что была куда неудобней нынешнего наряда.

Она погладила шершавый каменный бок. И оглянулась, ровно затем, чтобы увидеть, как вскинул голову Хмурый, прижал уши и тоненько заржал.

Что там?

Или кто?

Человек спускался по склону, который самой Василисе показался чересчур уж крутым. Помнится, в прежние времена она лишь единожды и решилась проехать по узкой горной тропке, что проходила над самым морем, и после долго гордилась своей храбростью. А потом узнала, что тропкой этой пользуются крестьяне из местной деревушки, и не верхами, конечно. Что верхами по ней ехать вовсе глупо, ибо любой конь понести способен, а тропка…

Человек выглядел знакомо.

Василиса прищурилась. И едва не рассмеялась. Неужто так бывает?

— Доброго дня, — сказала она приветливо. — Надо же, какое совпадение.

— И вправду, — Демьян Еремеевич остановился. — Извините, что в таком виде…

— Заблудились?

— И это тоже. Конь вот… сбежал. И шляпа потерялась.

Костюм покрылся слоем пыли, а лицо покраснело, но не от смущения, а от солнца. Приезжим случается это солнце недооценить. К вечеру краснота станет яркою, нарядною даже, лицо слегка опухнет, а к утру кожа станет облазить.

Василиса покачала головой. И спросила:

— Пить хотите?

— Ужасно, — он приближался медленно, а Хмурый следил за каждым шагом и скалился, предупреждая, что конь, конечно, не собака, но защитить хозяйку сумеет. — Фляжку не взял, понадеялся, что прогуляюсь и вернусь. А оно вот… получилось. Вернее, не получилось.

Он развел руками.

А Василиса достала из седельной сумки запасную флягу.

— Здесь чай. Местные травы. Освежает.

— Благодарю, — флягу он принял с поклоном. — А вы…

— Решила прогуляться. Вспомнить… старое.

Она подхватила Хмурого, которому пришелец определенно не внушал доверия, под уздцы.

— Когда-то я здесь жила. С тетушкой. И часто каталась.

Пил он жадно, хотя и старался казаться сдержанным, однако жажда была сильнее. И флягу опустошил едва ли не наполовину.

— Спасибо… вы меня спасли.

Точно сгорел.

И… сейчас Демьян Еремеевич выглядел немного иначе. И вовсе не потому, что английский костюм сменился другим, из коричневого крепкого сукна, цвет которого, правда, был с трудом различим из-за пыли. Гладко зачесанные волосы растрепались. А в ухе появилась серьга.

Василиса даже моргнула, сперва решив, что ей примерещилось.

Нет, она слышала, что ныне мода пошла престранная, и Александр даже упоминал, что есть в этом нечто донельзя привлекательное, но сам на серьгу не решился, понявши, что Марья ее с ухом оторвет.

Наверное.

А тут… серьга была крупной и розовой, какой-то совсем уж изящно-девичьей. И кажется, смотрела на нее Василиса чересчур уж пристально, если Демьян коснулся.

Смутился.

И покраснел так, что и опаленная кожа не спасла.

Василиса поспешно отвела взгляд.

— Это… так… глупость, — сказал он как-то тихо.

— Порой и глупости надо делать. Так моя сестра говорит. Настасья. А вторая с ней не согласна, — Василиса шла вдоль берега, а Демьян Еремеевич держался рядом. — Но они всегда спорили, с самого детства…

О сестрах говорить было проще, чем о чужих привычках. Хотя следовало признать, что странным образом серьга ему шла.

Как такое возможно?

Солидный человек, а…

Впрочем, ныне от солидности ничего не осталось. И пот вон ладонью смахнул, заодно размазав грязь по лбу. Пыль оседала не только на ткани.

— Конь у вас… удивительный, — Демьян Еремеевич и вправду глядел с восторгом, который был приятен. — Никогда таких не видел.

— Орлово-ростопчинская порода. Мой прадед когда-то собственные конезаводы имел, большие табуны. Поставлял лошадей для армии, только… война их разорила[1]. Так уж вышло, что дед мой решил не восстанавливать, счел делом бесперспективным, вот и продал половину, оставил только пару малых конюшен, так сказать, для собственных нужд. Отец мой и вовсе… мало интересовался делами. А вот тетушка лошадей любила. Это Хмурый, от Хмари, которая кубок короля Эдуарда трижды брала, и Мурала. Любимый жеребец Его императорского Величества, Александра II.

Хмурый, явно сообразив, что говорят о нем, шею выгнул и пошел, выбрасывая ноги, красуясь. А Демьян Еремеевич кивнул.

— Хорошие кони… крепкие, выносливые и ходкие. Я слыхал про них. И про ростопчинских, хотя, конечно, сейчас англичане в моду вошли.

— Как вошли, так и уйдут. Красивые, конечно, но слабые, особенно на наших широтах. Да и недостатков изрядно имеют…

Василисе редко случалось говорить о лошадях.

Александр, конечно, интересовался, но как-то больше верхами, и если приходил, то посоветоваться, попросить помочь выбрать для себя ли, для приятеля. И Василиса советовала, порой даже на ярмарку ездила, вроде как брата сопровождая.

Марья… та лошадьми интересовалась исключительно с точки зрения выгоды. И в поместье мужа держала пару упряжек, но скорее данью обычаям, в последнее время предпочитая именно автомобиль, в котором видела то сочетание удобства и роскоши, которое достойно княжны.

Настасья и вовсе мало что в лошадях понимала.

Зачем?

Магии в них нет.

А вот Демьян Еремеевич неожиданно показал себя весьма знающим человеком.

— Вы…

— Отец в кавалерии служил. Вот детство на конюшнях и прошло, — сказал он и, решившись, коснулся бархатной шеи Хмурого. А тот лишь покосился, клацнул зубами, предупреждая, что за иные вольности и без пальцев остаться можно. — А вы…

— А у меня кровь такая… неправильная, — Василиса тряхнула головой, и тяжелая коса скатилась с плеча, легла, приникла к шее.

— В каком смысле?

— В прямом. Моя прабабка из степняков. Семейная маленькая тайна, которая давно уж ни для кого не тайна. И если подумать, то тайной никогда и не была.

Он кивнул.

И ничего не сказал. И, наверное, не стоит говорить с человеком посторонним о семейных делах, тем паче таких, сомнительных, бросающих тень на величие рода, однако Василисе хотелось. Наверное, она просто давно уже ни с кем не беседовала, чтобы просто говорить, не думая, сколь прилична тема.

Не утомился ли собеседник.

Не подумает ли он о Василисе дурно, не сочтет ли излишне болтливою или, наоборот, молчаливою. Ее не пытались оценивать, не сравнивали, не играли иную роль, отведенную светом, но просто слушали.

— Время от времени в нашем семействе появляется кто-то… в ту семью, — она остановилась у тропы. — Смотрите, если пойдем здесь, то через часа два выберемся к моему дому. А там уже и до города вас довезут. Если дальше чуть пройти, то будет дорога на Гезлёв, но там уж только к вечеру если. Кружит она изрядно.

— Лучше тогда к вам. Если, конечно, я не доставлю неудобств…

— Не доставите, — отмахнулась Василиса. — Так вот… мне не досталось ни семейной красоты, ни силы, ни иных каких-то талантов. Разве что с лошадьми всегда ладила. И в седле держусь, как тетушка говорила, не хуже кавалериста… только кому это надо?

Демьян Еремеевич не ответил, но остановился, махнул рукой.

— Погодите…

— Вам дурно?

— Нет. То есть… был ранен. Сказывается…

…прозвучало так, будто он жалуется. А он и вправду жаловался, позабыв, что мужчинам никак невозможно выказывать слабость перед женщинами. Тем паче такими, как Василиса Александровна, которая совершенно не походила на себя прежнюю. Куда только подевались, что робость, что застенчивость.

И, стало быть, маскою были?

А что еще?

Не она ли стреляла? И если так… оружие? На первый взгляд его нет, в этаком костюме спрятать что-либо презатруднительно. Но как знать, что скрывается в седельных сумках. Оружие-то разным бывает, и вовсе не обязательно иметь огромное ружье, хватит и махонького дамского браунинга.

Заглянуть?

Под каким предлогом? И конь скалится, чувствует, что Демьян замыслил дурное. Кони людей видят, и от того, что видел этот конкретный жеребец, становилось до крайности неловко. И тут уж служебной надобностью не отговоришься.

— Может, в седло?

Конь заржал и попятился. Этакого всадника он не желал.

— Ни за что!

— Почему? — она склонила голову набок. И стало видно, что та, другая, кровь и вправду сильна. Глаза вдруг сделались уже, лицо круглее. Солнце успело позолотить кожу, которая обрела весьма характерную смуглость.

Еще не медь, но близко.

— Это неудобно. Я в седле, а вы пешком.

— Здесь никого нет.

— Здесь я есть, — проворчал Демьян, заставив себя подняться. — И дойти дойду… а если вдруг нет, то оставите.

— Не хватало еще. Знаете, Марья бы сделала вид, что ничего-то не происходит. А вот Настасья сказала бы, что глупо страдать из-за такой эфемерной вещи, как приличия. Или что там…

— Я не страдаю.

— Может, я страдаю, на вас глядя, — она слегка улыбнулась, и показалось, что того и гляди рассмеется.

— Я того не стою.

— Мне лучше знать.

С тропы с шелестом поднялась птица, и конь попятился, тряся головой.

— Осторожно…

— Хмурый умный, — Василиса удержала жеребца. — И птиц знает. И зверья не боится. Его даже на охоту брали, раньше, давно…

— И выстрелов не боится?

— Нет. Тоже слышали?

— Их-то конь и испугался, — Демьян решил не скрывать правды, ибо была та проста и незатейлива. — Повезло, что я спешиться решил, иначе полетели бы оба, и как знать, куда… если бы вперед, то ладно, а могли бы и с обрыва.

— Это который над морем? — уточнила Василиса. — Опасное место. Там верхами не ездят. То есть, я однажды проехала, но скорее из упрямства. А кто вас туда отправил?

— Никто. Сам… точнее конь. Взял на конюшне, а конюх сказал, что он дороги знает. Вот и решил, что пускай выбирает, куда везти. Неудачно получилось.

— Неудачно, — Василиса откинула темную прядь. — Не быстро идем? Возьмитесь за стремя. От этого ваше самолюбие не очень пострадает?

— Самолюбие — нет, но судя по виду вашего коня, пострадать может что-либо иное.

Хмурый клацнул зубами.

— Он только с виду грозный, а на самом деле добрее котенка…

Может, для нее так оно и есть, но вот на Демьяна конь взирал мрачно, упреждающе.

— Я его когда-то растила. Матушка его родила, но что-то там не так пошло, оно и погибла. Выпаивать пришлось. Вываживать. Живот гладить. И вообще… я пару дней и ночевала на конюшне, пока тетушка не запретила. И объезжала его тоже я…

— Сколько вам было? — Демьян осторожно коснулся стремени и погрозил коню пальцем. А потом, вспомнив, что в кармане осталась еще морковка, вытащил ее и протянул. Правда, жеребец угощение не принял, понюхал и отвернулся демонстративно.

— Четырнадцать… пятнадцать почти.

— И вам позволили?!

— Я не спрашивала. Ходила в ночное с мальчишками. Тетушка не видела в том дурного… это потом уже, когда Марья узнала и рассказала… княжне… то есть, моей бабушке, но… не важно. Та весьма заботилась о чести.

Она улыбалась.

И Хмурому велела:

— Бери уже.

Жеребец протянул голову, а морковку взял аккуратно, но не удержался, дунул в руку и хмыкнул, когда человек руку не убрал.

Не испугался.

— Там, на лугу, и поспорила с местными… я почти своей была. И ездила так, что старые конюхи говорили, будто я в седле родилась. Не мне говорили, само собой, но дети многое слышат.

Представлять ее ребенком не получилось. То есть тем, который будет сбегать из дома и объезжать дикого коня. И уходить в ночное, хотя…

— Я в ночное любил. Костры жечь, и хлеб жарить.

— На веточках!

— Точно.

— А еще яблоки… для лошадей брали. У нас неподалеку дичка росла, — Василиса уже улыбалась, не стесняясь своей улыбки. — И мы обдирали ее начисто. Яблоки были кислющими, но лошади их любили. А морковку один раз красть пошли, но неудачно…

— Мы удачно. Правда, отец узнал, и я потом неделю сидеть не мог. Еще заставил взять деньги и отдать хозяину, за порчу.

Идти, держась за стремя, было легко. Более того, Демьян вдруг понял, что желал бы, чтобы тропа эта и дальше вилась, ползла песчаною змеей через лес. А с нею продолжалась бы и беседа.

— Сочувствую.

— Да ладно, заслужил, — он погладил теплую конскую шею, на которой блестела потемневшая от пота шерсть. — Нам и вправду забава… а вообще думал, что в кавалерию пойду, как отец.

— Не вышло?

— Не вышло. Конь нужен. Обмундирование. А откуда у вдовы деньги?

Он вовремя остановился, чтобы не сболтнуть, что в той же жандармерии ни коней, ни обмундирования не требовалось, свое выдавали. Да и платили мало меньше, чем кавалеристам.

И перспективы для одаренного открывались куда как большие.

— Но все равно коней люблю.

— Мои родители в Египте, — Василиса остановилась и глянула с сочувствием. — Уехали давно, почти сразу после рождения Александра. И возвращаться не спешат. Отец всегда историей увлекался, и матушка с ним тоже. Теперь вот гробницы фараонов копают. Уверены, что где-то там, в Долине Царей, еще есть неоткрытые, неисследованные захоронения[2].

Лес вдруг взял и закончился.

— Им там нравится… я как-то… навещала, — она слегка запнулась, точно не желая говорить о причинах той поездки. — Там очень жарко. И грязно. Люди… не такие. Суета постоянная, пыль… и как-то вот… понимаешь, что особо там не нужна. В Европе мне понравилось больше.

— Мне за границу выехать так и не довелось.

Не то, чтобы Демьян испытывал сожаления по этому вот поводу. До недавнего времени он вовсе и не думал о той самой загранице больше, нежели оно по работе требовалось.

— Австрия красива. Множество старых замков и деревеньки такие аккуратные, словно игрушечные. А еще похожи одна на одну до крайности. Во Франции, напротив, двух одинаковых не сыщешь. Зато в любой стране, в каждом трактире ли, в траттории ли, но обязательно будет свой особый тайный рецепт.

— Чего?

— Неважно, чего. Где-то хлеба, где-то похлебки или лукового супа… мяса, настойки, главное, чтобы тайный, — она улыбнулась и, махнув рукой на луг, от которого пахло зеленью, и запах был тяжелым, кисельно-густым. — Нам туда, уже недалеко осталось.

— У моей матушки тоже имелся особый рецепт.

— Чего?

— Свиных голяшек. Она их как-то так делала, что… — Демьян подавил слюну. Вот не стоило заговаривать о еде, определенно, не стоило. Завтрак был давно, да и не стал Демьян перед верховой прогулкой наедаться, а теперь время уж за полдень перевалило. — Вкусно, в общем.

— Я делаю томленые, с кислой капустой. Или вот в подливе, но тоже томленые. Можно в глиняных горшочках, с травами. Такие подавали в одном месте, в Венгрии. Я купила рецепт за двести рублей.

— Сколько?!

— Хорошие рецепты стоят дорого. Но… как-то вот… — Василиса наклонилась и погладила тяжелую кисть какого-то цветка. — В приличных домах к столу свиные голяшки не подают, даже если они очень вкусные.

Сказано это было с явным сожалением.

Парило.

Над лугом повисло марево раскаленного воздуха, и стоило сделать шаг, как Демьян едва не задохнулся, что от жара, что от запахов. Впрочем, притерпелся он довольно быстро, да и Хмурый встал, позволяя перевести дух.

Все же кони умные.

Умнее некоторых людей точно.

— Я вот любил… и пироги еще. Знаете, такие, которые с корочкой.

— Закрытые? — поинтересовалась Василиса.

— Да. Наверное. Я не очень разбираюсь, как оно называется, — Демьян сорвал лиловую кисть, к которой добавил еще одну, а потом и пару ромашек, и красные тяжелые головки клевера, выросшего на этом лугу вовсе огромным. — Главное, чтобы корочка хрустела. А внутри мясо.

— Только мясо?

— Ну… а с чем еще пироги бывают?

Букет складывался, может, весьма далекий от идеала, растрепанный, растопыривший хрупкие полупрозрачные грозди подмаренников, но пышный, живой.

Вот только…

Прилично ли будет?

— Тут скорее сложно сказать, с чем не бывают… с мясом тоже разные. С телятиной. Или с говядиной. Со свиными щеками и чесноком. С языком. С потрохами. Или вот с дичиной, но тут надо аккуратно, мясо резковатое и большею частью постное, поэтому часто получается сухим.

Василиса шла сквозь травы, и гневно жужжали потревоженные шмели. Где-то высоко, далеко раздался протяжный крик канюка.

— Но кроме мяса… есть с рыбой. И тоже с разной, с жирной или вот постной. Делают с крабами, но все больше не у нас. Или с ягодами. С травами. Например, со шпинатом.

Демьяна аж передернуло.

— На самом деле вкусно, хотя и не привычно. С капустой же вы пробовали наверняка.

— Так то с капустой, — возразил Демьян. Букет уже с трудом получалось удерживать. — А то со шпинатом.

Василиса рассмеялась.

— Вы прямо как мой брат. Он тоже признает только мясное. Или еще с сыром. Можно сразу с мясом и сыром, и побольше, что несказанно раздражает Марью. Она как раз оценила шпинат, хотя и не в пирогах. Пироги в салоне как-то… не идут, то ли дело тарталетки или песочные корзиночки.

Еще немного и Демьян на шпинат согласится, причем сырой.

Он молча протянул букет.

А Василиса приняла. И зарумянилась. И сказала очень тихо:

— Спасибо.

[1] Речь о войне 1812 года

[2] В 1922 г Говард Картер, английский археолог и египтолог в Долине Царей близ Луксора действительно найдет нетронутое захоронение, гробницу Тутанхамона.