Леди, которая любила готовить

Глава 26

В доме горел свет. Брошенный у парадного входа «Руссо-Балт» перегородил дорогу, и казался-то он в этом месте чужим. Чересчур огромный, лаковый, какой-то вызывающе-роскошный, видом своим внушал трепет.

Вот только Василиса слишком устала, чтобы трепетать.

Она отвела Хмурого в конюшню, расседлала и, потрепав по спине, сказала:

— Извини, но это все… ждут меня.

Он кивнул и, дотянувшись губами до волос, дунул в ухо, будто утешая.

— Тебя я точно никому не отдам, — Василиса провела по бархатной шее. — И ничего никому не отдам.

И преисполненная решимости поднялась по ступеням, и дверь толкнула, и вошла… и набрала воздуха сказать, что пожар-то ничего не изменит в ее планах, разве что расходы на ремонт вырастут, но и только.

Однако ей не позволили произнести ни слова.

— Вот, — Вещерский сунул в руки огромную кружку, над которой поднимался пар. — И ты вновь оказалась права, дорогая.

— Я всегда права, — Марья устроилась здесь же, в холле, на низенькой софе, на которую — немыслимое для нее дело — забралась с ногами. Туфли ее валялись на полу, а короткий жакет, отделанный золотым шнуром, и вовсе повис на спинке стула. Марья расстегнула тугой воротничок рубашки. — Рассказывай.

— О чем?

В кружке плавал чай.

И еще какой-то мусор. Пахло мятой, ромашкой, но как-то чересчур уж крепко. И ванилью. И…

— Что он туда насыпал?

— Что ты туда насыпал? — Марья посмотрела на мужа, который пожал плечами:

— Что нашел, то и насыпал.

Нашел он, кажется, еще тетушкины запасы, судя по тому, что всплыло на поверхность кружки.

— Если бы ты, как нормальные люди, обзавелась постоянной прислугой, ему не пришлось бы проявлять таланты, которые у него отсутствуют напрочь, — Марья свою кружку понюхала осторожно.

— У меня Ляля есть…

— А где она, к слову?

— Так… на кухню пошла.

— Уже хорошо, — Марья кружку отставила, так и не притронувшись. — Извини, дорогой, ты всем хорош, но к кухне тебе лучше не подходить.

И чуть тише добавила:

— Как и мне.

Вещерский вновь пожал плечами и отошел, всем видом своим показывая, что он вовсе не стремится освоить высокое искусство кулинарии.

— А ты, Вася, садись и вправду рассказывай, что тут… — Марья потерла лоб.

Василиса и присела.

И кружку на пол поставила.

Ляля чай подаст. Чуть позже. Когда доберется все-таки до кухни. И Василиса надеялась, что Лялиной прозорливости хватит подать не только чай, что в шкафах кухонных найдется ветчина, сыр и хоть какое-никакое печенье.

А на рынок так и не сходила.

— Рассказывать… почему ты не сказала, что тетя оставила все мне?

Сложно подозревать людей близких в обмане. И сердце болезненно сжимается, а потом стучит, спотыкается, и язык снова становится тяжелым, а подходящие случаю слова в голову не приходят. В голове этой пустота полнейшая.

— Да как-то… не пришлось, что ли? — Марья слегка нахмурилась. — Сперва… ты в отъезде, похороны эти… и дела… она ведь не болела. И умирать не собиралась. И письма мне писала, такие, знаешь, вежливые. Я ей тоже писала. А потом звонят и говорят, что она умерла.

Вещерский устроился у окна, за которым чернела ночь. И смотрел, будто способен был увидеть что-то в этой черноте.

— Я же… не очень хорошо себя чувствовала… Настасья как раз из Франции вернулась, а потом назад собралась, а я не хотела, чтобы она уезжала. Мы постоянно ругались.

— Вы всегда ругались.

— Это да. Но тогда — особенно… еще Сашка из дому сбежал. Решил в моряки податься. Насилу нашли.

— Я не знала. Я ведь…

— В отъезде была, да… но мне следовало сказать. Только… как-то оно и вправду… не пришлось. Сперва похороны. Потом, после похорон, имущество… ладно дом, с ним просто, а вот заводы… я в лошадях ничего не понимала. Думала из наших кого поставить, но переезжать отказались. Тогда попросила управляющих порекомендовать человека знающего, чтобы оценил все, чтобы… вот и приехал этот…

Тихо хрустнули кости.

— Извините, — Вещерский разжал руку. — Не обращайте на меня внимания.

Он пошевелил пальцами, и вид у него сделался презадумчивый.

— Рекомендации у него были отменнейшие. Да и впечатление произвел…

В это Василиса охотно поверила. Впечатление Василий Павлович производить умел.

— И что он сказал?

— Сказал, что тетушка в последние годы совершенно отошла от дел… — Марья обняла себя и поморщилась. — Что на заводах беспорядок полнейший. Людишки погрязли в воровстве, лошади… больны или дурны, что толку от них не будет.

— И ты поверила?

— У него были рекомендации! Отчего мне было не верить, — прозвучало так, будто Марья оправдывалась, хотя, конечно, подобного быть не могло, ибо Марья никогда-то не оправдывалась, даже в детстве, даже когда ее поймали на кухне с банкой сливового джема. Тогда она, помнится, заявила, что имеет полное право на этой самой кухне находиться и брать продукты для собственных надобностей.

И ведь поверили же.

Ругать и то не стали.

— А сама ты там бывала? — поинтересовалась Василиса.

— Нет.

— Почему?

Марья покраснела. Так густо и вдруг, что…

— Я лошадей боюсь.

— Что?! — Василисе показалось, что она ослышалась.

— Боюсь я лошадей, — повторила Марья. — Они здоровенные. И злые. И никогда не поймешь, что у них на уме…

— Но ты же ездила верхом!

— Когда невозможно было того избежать, только… поверь, удовольствия это мне не доставляло.

Вещерский, отлипнувши от окна, подошел к жене, обнял вдруг, и это проявление нежности было столь… несвойственно им обоим, что Василиса смутилась. А смутившись, отвернулась.

— Ты не помнишь, ты совсем ребенком была… у тетушки… я никогда-то им не доверяла, но тетушка решила, что мне пора в седло садиться. Я училась. Я старалась. Только… однажды лошадь понесла. Уж не знаю, чего испугалась, но я сперва держалась, потом свалилась под копыта.

Марья судорожно выдохнула.

— Я, как подхожу, всякий раз…

— Но как тогда ты вообще в седло садишься?

— Под контроль беру. Полный.

— Это же…

Подобные заклятья требуют полнейшей сосредоточенности, высшей степени самоконтроля и умения распоряжаться силой. Ко всему держать долго их не получится.

— Почему ты просто никому не сказала, что…

— Что боюсь?

— Именно.

Марья посмотрела на мужа. А потом призналась:

— Сплетничать станут. Смеяться.

— И пускай себе, — отозвался Вещерский. — Я тебе это уже говорил.

— Я не могу позволить, чтобы кто-то смеялся над нашим родом… и вообще, вот Настька червяков боится. Дождевых.

Это прозвучало почти как жалоба.

— Чего их бояться? Они маленькие. А лошади огромные и с зубами и… и я не собиралась от них избавляться вовсе. Я думала, что, может, тебе будет интересно, когда вернешься. Ты же любила здесь бывать. И завод этот… что мы возьмем коней, которые наши, с Урала или еще из Подмосковья, там молодняк всегда имеется. Можно ведь не выставлять на аукционы, а тебе отдать… только…

— Мне интересно не было?

— Не было, — согласилась Марья. — Из-за этого… идиота! Господи, я до сих пор на него зла! Ты в него была влюблена, а он… трус несчастный!

— Ты сейчас о ком?

— О Ракитском, конечно. Ты, когда все… случилось, прямо вся погасла. Я надеялась, что за границей развеешься, вернешься прежней. А ты будто еще больше закрылась. Как вернулась, так все. Дома осела. Ни принимать никого не желала, ни сама в гости… я пыталась тебя хоть как-то растормошить, но чем больше пыталась, тем хуже получалось.

Василиса нахмурилась.

Она погасла?

Она расстроилась, само собой, хуже, чем расстроилась, ибо происшествие было не из приятных. Но в остальном…

— Помнишь, тот поход в оперу? Господи, та ложа обошлась мне в целое состояние, а ты сидела так, будто… не знаю, мечтала сбежать оттуда!

— Мечтала, — созналась вдруг Василиса. — Она так голосила!

— Кто?

— Эта вот… такая… — Василиса раскинула руки, впрочем, вряд ли ей удалось и вправду очертить стати сладкоголосой дивы Изряжской, звезды Петербурга и многих зарубежных театров. — У меня просто уши закладывало! А еще я так и не поняла, в чем там было дело и почему она куда-то в конце концов рухнула.

— Она не рухнула, — Марья закрыла лицо рукой. — Она спрыгнула с обрыва! Это была драма!

— Для меня точно.

— И для меня, — проворчал Вещерский.

— А ты вообще молчи. Я давно поняла, что ты на редкость черствый далекий от искусства человек, — отмахнулась Марья. — Но от тебя-то, Василиса… голосила! Господи… Изряжская голосила… кому сказать.

— Никому не говори, — попросила Василиса и неожиданно для себя хихикнула. — Но мне сразу голова заболела…

— А я думала, что сюжет тебе напомнил…

— Я вообще не поняла, в чем там сюжет.

— Я тоже.

— Господи, меня окружают дикие люди. Программку я для чего покупала? — Марья подняла очи к потолку. — В ней все написано.

— Так… ты ж читать не позволила, — оправдываясь, сказал Вещерский.

— Потому что приличные люди не читают программки на виду у всех. Приличные люди внемлют искусству всей душой.

Василиса не выдержала и опять хихикнула.

И рассмеялась во весь голос. И удивилась, когда Марья рассмеялась тоже. Смех у нее оказался звонкий, хрустальный, совершенный, как она сама.

— А… а галерея искусств?

— Это та, где на стенах простыни висели, краской испачканные? Или квадратные коты?

— Тоже висели? — уточнил Вещерский, за что получил по руке.

— Дикари!

— Дикари не висели, — Василиса вытерла глаза.

— А поэтический салон? Ты всего раз сходила и все…

— Потому что не могла я дальше этот бред слушать. Там же набор слов и звуков. Смысла никакого.

— Это современное искусство, — возразила Марья. — Смысл там есть, он просто неявен.

— Слишком уж неявен.

— Черствые, черствые люди… а… тот вечер у баронессы Вельской? Ты фактически сбежала, стоило появиться сыну баронессы…

— У нее подали бутерброды с несвежей семгой.

— И?

— С очень несвежей семгой. Боюсь, если бы я не ушла… — Василиса замолчала, позволяя Марье самой додумать.

— О…

Марья коснулась щек.

— И вообще… ты перестала принимать приглашения, а на балах вела себя так, будто тебе там скучно.

— Мне там и вправду было скучно, — Василиса положила руки на колени. — Что мне там было делать? Для дебютантки я, извини, старовата. Да и вообще… танцевать я не особо люблю. И это ты у нас блистаешь, а я…

— Сидишь дома и печешь пироги.

— Что плохого в пирогах?

— Ничего. Я бы вот не отказалась от парочки, — Марья положила ладонь на живот. — Выехали в спешке, а после применения силы я обычно ем, как не в себя.

— Пирогов не обещаю, но… Ляля! — крик разнесся по дому. — Чай есть?

— Есть. Я же заварил.

— Дорогой, ты заварил не чай, ты заварил, пожалуй, чужой мусор. А это невежливо.

— Почему?

— Может, это был особо ценный мусор. Вась, может, мы его в город отправим? Пусть найдет еды…

Ехать в город не понадобилось. Ляля появилась, словно только и ждала, что этого крика. Она вкатила старую, еще тетушкину тележку, на которой нашлось место и небольшому самовару, начищенному до блеска и чайному сервизу. Меж фарфором примостилось блюдо с крохотными, на один укус, бутербродами.

— Видишь, не надо никого отправлять. Благодарю, — Вещерский забрал тележку и подкатил ее к софе. — Кушай, дорогая. Когда она голодает, у нее характер портится.

Сказано было для Василисы.

— У меня чудесный характер! — возмутилась Марья.

— Не спорю. Но от голода он становится чуть менее чудесным.

Марья кивнула и подхватила сразу несколько бутербродов.

— Значит, ты его не любила?

— Кого? — на всякий случай уточнила Василиса. Но тут же сказала. — Нет. И его тоже. И вообще никого. И не знаю. Может, любовь — это вообще не для меня? Может, я рождена, чтобы жить старой девой.

— Высокая цель.

— Ешь, — велела Марья мужу. — Он хороший, но иногда говорит, когда следовало бы помолчать. И ты тоже ешь. Все ешьте. Я тогда не буду думать, что мне кто-то в рот заглядывает… значит, Настька права? Мне нужно было просто оставить тебя в покое?

— Не знаю.

Ветчина была неплохой, но все же не отличной. И на рынок Василисе все-таки следует отправиться самой. А вот сыр удался. С резковатым ярким вкусом, но меж тем нежный, тающий.

— А кто знает?

— Тише, девочки, не ссорьтесь…

— Ляля, комнаты готовь, — Василиса потерла глаза, поняв, что невероятно устала. — Всем отдых нужен.

— Нужен. Только… извини.

— За что?

— Наверное, за все… мне приходили отчеты. Я… я подумала, что если тебе и вправду не интересно, то к чему держать имущество, от которого одни проблемы? То у них сап, то еще какая-то напасть. Мне ж постоянно письма шли. То на починку крыши деньги нужны, то сена заготовить годного не вышло, то левады чинить, то амбары погорели…

Она махнула рукой.

— Лошадей сторговать получалось слабо. Хотела было перевести в наши конюшни, но эта… с-скотина, — слово Марья почти выплюнула, и синющие глаза ее сузились, а над светлыми волосами появились крохотные искорки силы.

— Дорогая, не стоит переживать.

— Думаешь?

— Конечно. Просто отправь его на каторгу. К чему нервы тратить?

И вправду.

— …эта скотина, — почти спокойно продолжила Марья. — Сказала, что лошади очень слабые, что смысла их держать нет, ко всему болели они часто. А брать больную лошадь, сама понимаешь, никто не рискнет.

Василиса кивнула.

— Он продавал их… а вот сами конюшни… не знаю, что меня удерживало. Возможно, память о тетушке, а может, цена… или и то, и другое вместе? Нет, сперва он о продаже не заговаривал, в последний год только. Может, желающих не было… а потом вдруг появились.

— И на дом?

— И на дом.

— И кто?

— Да так… купец один… наследник состояния. Как мне доложили, человек пустой, но с деньгами.

— И ты…

— И я дала слово, — Марья поморщилась. — Еще до того, как ты собралась здесь лето провести. Пойми, я полагала, что ты все-таки выйдешь замуж и уедешь. А кроме тебя этот дом никому-то не нужен.

— А почему ты просто не сказала? — Василиса не собиралась обвинять сестру, но прозвучало именно обвинением.

— Забыла. Вот… просто забыла.

— Ты?

— Я. Я тоже могу что-то да забыть. Особенно, когда документы еще не оформлены. Была договоренность, но после человек, который и занимался вопросом продажи дома, вдруг взял и исчез. И я решила, что покупатель передумал. Случается. Сейчас Крым популярен, но в то же время земли здесь хватает. А вопрос с водой можно решить с помощью толкового мага. Дом же этот… он старый и в ремонте нуждается, да и не так уж и велик. Семье в нем будет тесно.

— Это смотря какой.

— Возможно, — не стала спорить Марья. — Однако стоило тебе уехать, как мне прислали проект с купчей вместе.

— Надеюсь…

— Сумму давали вдвое против запрошенной. И это хорошие деньги.

— А нам так нужны деньги?

— Не то, чтобы нужны, но… это и вправду выше реальной стоимости дома. Я и подумала, что грех упускать подобный случай. Тебе, коль в Крыму так уж нравится, можно виллу снять. Или же иной построить, по новому проекту. Есть один весьма перспективный архитектор…

— Из твоих подопечных? Тех, что современным искусством занимаются? — мрачно уточнил Вещерский.

— Не ревнуй. Он и вправду талантлив.

— Судя по тому уродливому мосту, талант его скрыт так же глубоко, как смысл в тех картинах.

— Ты просто…

— Может, — Василиса поднялась. — Завтра продолжим. Есть кое-какие бумаги, которые я бы хотела показать…