Леди, которая любила готовить

Глава 27

О пожаре на конюшнях Демьян услышал утром.

В ресторации.

— Матушка, помилуйте, где-то там что-то сгорело, а мне теперь с этой виллы носу не высовывать? — Нюсин звонкий голосок разнесся по залу. — Подумаешь, конюшни…

Демьян остановился.

И развернулся.

— Доброго утра, — поприветствовал он и Нюсю, на красоте которой бессонная ночь нисколько не сказалась, и матушку ее, хмурую и недовольную. — Простите, я услышал…

— Матушка мне кататься запрещает!

— В городе беспокойно, — медленно произнесла Ефимия Гавриловна. — Вчера какие-то разбойники подпалили конюшни.

Под сердцем закололо.

Предчувствие было до крайности недобрым.

— Какие, не знаете? В смысле, какие конюшни?

— Старые, — Ефимия Гавриловна оглядела Демьяна. Выглядела она донельзя уставшей. — Здесь когда-то стояли неплохие конюшни. Но хозяйка умерла и все разладилось. Видишь, что бывает, когда наследники относятся к наследству без должного уважения?

— Мама, не начинай…

— У тебя в голове одни танцульки и кавалеры. Добре бы, толковые, а то ведь выбираешь каких-то вертопрахов, у которых в голове тоже одни лишь…

— Прошу прощения…

На улице Демьян столкнулся с Никанором Бальтазаровичем, который кивнул и поинтересовался:

— Слышали, небось?

— Что случилось?

— Пожар на конюшнях. Явный поджог. Пока делом занимаются жандармы, но не скажу, что особо стараться будут. Никто не погиб, а ущерб… конюшни эти и без того не в лучшем состоянии пребывали.

Вот только Василиса вряд ли согласиться с этим утверждением.

— Коль решите проведать вашу… знакомую, то рекомендую взять коляску.

Совету Демьян внял.

Нанятый экипаж катил по широкой дороге, что выбралась за город, развернулась, раскинула пыльные обочины, украсилась желтоватою травой да редкими цветами, цвет которых был почти не различим под слоем пыли. Пыль же покрывала и бока коляски, и извозчика, на диво молчаливого, и самого Демьяна.

Зато добрались быстро.

Конюшни и вправду горели. Некогда белые стены их почернели, покрылись копотью. Крыша первой просела, а второй и обвалилась в одном месте, отчего здание приобрело вид до крайности печальный. Манеж был почти разрушен, да и от ограды осталась дюжина осмаленных жердин. Между ними спокойно бродили лошади.

— Благодарю, — Демьян заплатил названную цену, высокую чрезмерно, судя по тому, как хитро блеснули глаза извозчика, и вышел.

Огляделся.

Нашел взглядом Акима, который держался подле лошадей и что-то говорил высокому господину в хорошем костюме. Господин держался вольно и Демьяну был незнаком.

А еще весьма собой хорош.

Настолько, что сразу стал подозрителен.

— Доброго дня, — Демьян вежливо приподнял котелок и был удостоен превнимательнейшего взгляда. И по взгляду этому, по холодноватой зелени глаз узнал господина.

Вещерский?

Со старшим Демьян лично был знаком и не сказать, чтобы знакомство это доставило удовольствие, скорее уж убедило в мысли, что от людей подобных следует держаться подальше. Уж больно силен был князь. Да и княжича окутывала та же аура родовой силы.

— Демьян Еремеевич, — представился он и смутился, ибо смотрел Вещерский вроде бы спокойно, но так, будто насквозь его видел.

— Слышал о вас, — сказал Вещерский и руку протянул. — Батюшка просил… приглядеться.

По спине пополз холодок.

Вот…

— Иди, Аким, мы же тут пока погуляем… жандармов местных я еще раньше спровадил, — Вещерский поморщился. — На диво бестолковые людишки. Привыкли, что все тут благостно, спокойно… разжирели. Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, — осторожно заметил Демьян.

— Вижу… преображения пошли на пользу?

В глазах Вещерского мелькнула тень насмешки, но не обидной.

— Не стоит смущаться. Когда-то и батюшка мой сделал… один рисунок. Как выяснилось, до крайности полезный, не единожды спасший ему жизнь. А потому и мне не удалось избежать подобной же участи.

— Не заметно.

— Мне делали не здесь, а в Поднебесной. Все немного иначе. Однако отчет я прочитать успел. И рад, что сила к вам возвращается. Однако не сочтите за пустое, мне бы хотелось знать, как вы оказались здесь?

— В некотором роде случайно… но…

— …и не связано ли это с прекрасной сестрой моей замечательной супруги?

Кажется, Демьян покраснел.

Самую малость.

Главное, что Вещерский улыбнулся и кивнул, то ли себе, то ли Демьяну.

— Василиса удивительное создание, но очень нежное, слабое… не подумайте, что я лезу не в свое дело, но если вы ее обидите, то Марья вас четвертует, достанет печень и скормит мне. А я очень не люблю печень. Вот с детства просто…

— Я… не собираюсь обижать Василису Александровну. И я понимаю, что… не вхожу в круг ее общения. Просто… получилось, что…

— Бросьте, — Вещерский остановился у красного здания. Кирпич выглядывал из-под копоти. И цвет его переменился, стал ярче.

Будто кровь текла по стенам.

— Все эти глупости про звания и титулы… моей своячнице… кажется, это так называется? Так вот, ей требуется рядом человек здравомыслящий и спокойный, вполне вероятно, что далекий от высшего света, который она сама не жалует. Но это мы не о том… лучше скажите, что видите?

— Источник, — Демьян присел на корточки и положил руки на землю.

Сила…

Едва теплилась, и искры были столь слабы, что взывать к ним явно не следовало, если, конечно, Демьян не желал вернуться в теплые целительские объятья и обзавестись еще каким-либо украшением. Однако смотреть он мог.

Он сдвинулся чуть левее.

И отступил.

Поднялся.

Прошелся по пеплу, который поднимался серой пылью, оседая на костюме. И вновь остановился. Опять присел.

— И здесь.

— Даже так? — это Вещерский произнес тихо.

Третья и четвертая точка обнаружились подле остальных строений, а пятая — в манеже. Земля сохранила эманации силы, пусть и куда более слабые, чем у красной конюшни.

— Пожар определенно искусственный, — Демьян вернулся туда, откуда начал. Теперь, установив все источники огня, он занялся тем, который представлял наибольшую опасность. — Четыре зажигалки… обыкновенных, такие сделать несложно, был бы камень силы и кое-какие умения. Впрочем, и купить их тоже можно… не сказать, чтобы в скобяной лавке, но при желании.

Вещерский кивнул.

— А вот то, что здесь…

Сила буквально пропитала землю. Она исходила и от пепла, и от камня, и от кирпича. А главное рисунок ее, показавшийся на долю мгновения знакомым, вдруг сложился сам собой.

И Демьян сглотнул.

А после сказал то, что надлежало сказать.

— Бомба.

— Что? — Вещерский встрепенулся.

— Бомба, — повторил он, вытирая вспотевшие руки. — Один в один, как та, которая… в Ахтиаре.

— Уверены?

— Я запомнил рисунок, только не пойму, почему она не взорвалась.

Сила, будто почуяв Демьяна, встрепенулась.

— Отойдите, — велел Вещерский так, что ослушаться его и мысли не возникло. Демьян отступил на три шага и остановился. Но Вещерский махнул рукой, мол, еще дальше. И махал, пока Демьян не добрался до границы левады.

— Там и стойте, — крикнул он. Затем ослабил узел галстука. Расстегнул и убрал в нагрудный карман запонки, слегка поднял рукава.

Его сила ощущалась ледяным потоком, накрывшим и строение из красного кирпича, и остатки манежа, и конюшню с провалившейся крышей.

Накрыла и замерла.

Застыла.

Демьян буквально видел, как одна сила тянет другую, впитывая ее, вплетая и возрождая к жизни. Вот поднялся и закружился пепел, а следом и высушенная пламенем земля.

— Ишь, барин… — цокнул языком Аким и, смутившись, попятился. — Я туточки за доктором послал, чтоб лошадок глянул…

— Молодец.

— А то барышня со вчерашнего дюже в печали… только поганец сказал, что не поедет.

И вправду поганец. Надо будет самому заглянуть к этому… лошадиному доктору, который слишком уж занят для дел малых.

— Так я того… у Севастьянова мази прикупил, — продолжил Акимка. — Он, пущай не доктор, только ведьмачит помаленьку, и мази у него хорошие. Наши все пользуются.

Демьян молча вытащил кошелек.

— Хватит?

— Так… да, — рубль Аким взял бережно и с немалым достоинством. — Только… доктора бы все одно.

Что происходило перед ним, Демьян не слишком понял. Просто вдруг небо покачнулось, и земля тоже, и устоял он лишь потому, что Аким подставил плечо.

Кажется, из носу потекло.

А сила клубилась.

Загустевала.

Она теперь была видна, полупрозрачная, едкая, оплетшая, закрывшая ошметки чужой, которая больше не пыталась исчезнуть.

Вещерский стряхнул руки и, вытащив из нагрудного кармана брегет, откинул крышку. Неимоверно ярко, почти ослепляя, заблестели камушки. И сила исчезла.

Стало тихо.

Только лошади беспокойно сбились в кучу и теперь топотались, потряхивали гривами, ржали тихонько, жалуясь на тяжелую свою жизнь. Да Аким, кажется, молитву шептал.

— Прошу прощения, — Вещерский закрыл часы и убрал в карман. — Несколько не рассчитал.

Он подошел сам.

И платок подал.

Покачал головой, отчего Демьян ощутил себя виноватым, но молча платок принял и прижал к носу.

— Лечить вас я не возьмусь. Все же не моя специализация, боюсь, что только хуже сделаю… попробуйте, — из-под полы пиджака появилась плоская фляга. — Весьма… помогает.

Лечебный отвар был сдобрен коньяком. Или, напротив, неплохой коньяк был изрядно разбавлен лечебным отваром. Но как бы то ни было, головокружение прошло.

— Вынужден признать, что, судя ряду косвенных признаков, вы правы, — Вещерский присел на камень с видом таким, будто находился не на поле подле сгоревших конюшен, но в парадной зале Зимнего дворца.

По меньшей мере.

И вот как у него выходило-то? А главное, что ни пыль, ни серый пепел не прилипали к этому страшному человеку, будто чуяли, что стоит держаться от него в стороне.

— Конечно, я передам след людям, которые в делах подобных понимают более моего, однако… — он потарабанил пальцами по колену. — Однако это многое меняет.

Вещерский глядел на конюшни и был на редкость задумчив.

А после поднялся и сказал:

— Едем.

Демьян поднялся. Убрал платок, шмыгнул носом, убеждаясь, что тот вполне себе дышит и кровь, кажется, остановилась. Спрашивать, куда именно предстоит ехать, он не стал.

Темной масти автомобиль стоял на обочине дороги, выделяясь, что блеском краски, что сиянием хрома. Он был столь роскошен, что Демьян испытал некоторую робость. Впрочем, преодолев ее, он устроился на переднем сиденье.

А Вещерский протянул очки.

— А то в глаза надует, — сказал он, сам надевая подобные. И шлем. И тут же, словно оправдываясь, заметил: — Марьюшка, если прознает, что без шлема езжу, ругаться станет. Вы ведь не женаты пока?

Как-то это прозвучало… с перспективой.

— Пока нет.

— Уж не знаю даже, сочувствовать вам или завидовать.

Глухо, ровно зарокотал мотор, и «Руссо-Балт» аккуратно тронулся с места.

— Полагаю, что мы несколько опоздали, но все же надежда умирает последней… да…

— Куда опоздали?

— К найлюбезнейшему Василию Павловичу, которого следовало бы еще вчера задержать. Глядишь, и жив бы остался…

Ветер стеганул в лицо.

И автомобиль полетел так, что Демьян против воли вцепился в дверь. Подумалось, что если та вдруг распахнется — а слышал он про подобные случаи — то Демьян точно не удержится. И будет смерть его, мало что совершенно не героической, так и напрочь лишенной хоть какого-то смысла. Впрочем, опасения свои он держал при себе и вскорости совершенно успокоился: Вещерский вел машину спокойно и терять дороги явно не собирался. А когда впереди показались дома, и скорость скинул. Засигналил.

— Но кто мог знать… кто мог знать…

Он остановился у доходного дома, с виду весьма приличного, и местный дворник, отставивши метлу, поспешил к машине, впрочем, открыть дверь он не успел.

— Доброго утра, любезный, — Вещерский протянул дворнику рубль. — А подскажи-ка, Василий Павлович дома?

— Дома.

— И давно он там?

— Так… — дворник поскреб бороду и спохватился, спрятал лапищу на спину. — Со вчерашнего дня. Как возвернулся злой, так у себя и сидит.

— У себя, стало быть… и злой. Вернулся ближе к вечеру?

— Ага.

— Один?

— Ага.

— А гости к нему наведывались?

— Никак нет.

— И сам он, стало быть, не выходил… что ж, оружие имеешь?

— Как можно, барин…

— Можно, — разрешил Вещерский. — Демьян Еремеевич?

— При мне.

Интуиция молчала. Не чуялось ни дурного, ни хорошего. Просто… подумалось, что и вправду ехали зря. Если Василий Павлович и причастен к поджогу, который при ближайшем рассмотрении выглядел предприятием найглупейшим, то вряд ли он стал бы дожидаться полиции.

Или не полиции.

А уж бомба…

…бомба, которая не взорвалась.

Почему?

И какое к тому отношение имеет супруга князя? И сестра оной, Василиса Александровна… и… сказали бы ей о пожаре? Всенепременно. Как бы она поступила, этакую новость услыхав? Что-то подсказывало, что бросилась бы тушить, пусть и не имея ни сил, ни умений, но все одно не способная находиться в стороне.

А если на то и был расчет?

Но бомба не взорвалась.

В доме было светло. Свет проникал сквозь огромные окна, ложился на ковры, которых тут не жалели. Свет окрашивал широкие перила лестницы во все оттенки золота, да и сама эта лестница гляделась роскошною. Свет окутывал позолотой деревца в кадках и высвечивал тиснение на обоях.

— Третий этаж, — любезно подсказал дворник, который изрядно робел. Верно, в дом с белого хода ему заглядывать не приходилось.

— Вот что, — Вещерскому пришла в голову та же мысль, что и Демьяну. — Иди-ка ты к черному. И если кто бежать вздумает, лови.

— Может, городового кликнуть? Аль из жандармов кого?

Дворник явно пребывал в сомнениях. Оно, конечно, господин пресолидный, однако и публика в доме обреталась не из простых. Нажалуются хозяйке на произвол, та и не станет разбираться, укажет на дверь.

— Не волнуйся, — перед самым носом дворника возникла хорошо знакомая Демьяну бляха. — По делам тайной службы…

Дворник заробел еще больше.

И понятно оно. Кому охота с тайною службой связываться? Однако выбора ему не оставили. Он вздохнул, перекрестился и сказал:

— Все в руце Божьей.

Оно-то так, только… опять вот сделалось беспокойно. И беспокойство это нарастало с каждым шагом. Оно душило, давило, заставляя прислушиваться ко всему, что происходило вокруг.

Вот кто-то смеется.

Смех женский и донельзя радостный. Звенит пианино. Дымом пахнет, но не тем, едким, заставляющим думать о пожаре. Аромат мягкий, сигарный.

Стучат друг о друга костяные шары.

И тонет в мягкости ковра довольный возглас. На третьем этаже тихо и тишина эта кажется густою, ненастоящей.

— Стойте, — Демьяну стыдно за это слово и за собственный страх. Но он точно знает, что дальше идти нельзя. — Нельзя.

Как ни странно, Вещерский не выказывает удивления, как и небрежения.

Кивает.

И медленно осторожно пятится.

Окидывает дом взглядом. И говорит:

— Выводите людей…

— Как?

У Демьяна-то и бляхи нет, а кто ж его послушает.

— И вправду… погоди, — из внутреннего кармана, который представился вдруг Демьяну вовсе бездонным, появляется та самая бляха. — Скажите… скажите, что-нибудь скажите, но убирайте всех…

— А если…

— Нет, не ошиблись, — Вещерский провел ладонью, и в полумраке коридора вспыхнули искры. — Вот… зар-раза!

Искры погасли прежде, чем Демьян сумел различить рисунок, в который они сложились.

— У вас, однако, чутье… стойте. Пожалуй, здесь мы…

Вещерский положил ладони на стену, и по той прокатилась волна силы. В висках снова заломило, а воздух в коридоре стал вдруг густым и тяжелым.

— Так…

Стазис давно перестал быть чудом, пользовались им широко, и Демьян слышал, что даже людей в него погрузить пытались, однако все ж без особого успеха. Но чтобы весь коридор…

— Живых там нет, — сказал Вещерский с немалым удовлетворением. — А мертвым оно не повредит. И вообще… пойдемте-ка как раз живыми и займемся…