Леди, которая любила готовить

Глава 24

Ляля ждала.

Вышла во двор. Уселась на лавочку, над которой по кружевной железной опоре поднялся виноград, чтобы раскрыться пологом. И ждала. Строгая такая. Ни дать, ни взять — и вправду компаньонка. Правда, стоило ей Василису увидеть, как строгость всякая исчезла, а с нею и кажущаяся степенность. Ляля всплеснула руками, подскочила, едва ль не стянула с коня, который поглядел на нее хмуро, но трогать не стал.

Зря, что ли, его Ляля яблоками обихаживала.

Хмурый был зверем памятливым.

— А измаралися, а запылилися, — Ляля говорила тихо, не забывая стрелять взглядом на Демьяна Еремеевича, который тоже спешился, но застыл в растерянности, верно, не зная, как ему поступить.

— На ужин ведь останетесь? — поинтересовалась она прежде, чем Василиса рот раскрыла.

Не доверяла?

Или опасалась, что хозяйка в нерешительности своей этакую оказию упустит.

— А вам сестрица телефонировала, — сказала Ляля уже тихо, так, чтоб слышала одна лишь Василиса. — Злющая была, что тая цитра.

Никак Василий Павлович нажаловаться изволил.

Пускай.

— Велела передать, что завтрего дня прибудет для беседы.

— Буду рада, — Василиса поморщилась. Все ж с Марьей она предпочла бы не беседовать вовсе или же беседовать, но по телефонному аппарату, который давал иллюзию возможности неприятный разговор прервать. Но… с другой стороны, заодно уж все прояснится.

Надобно будет только за Сергеем Владимировичем послать. Чуяло сердце, пригодится.

— А то… и я так сказала, да… а вы не стойте столбом, мужик уйдет. Где потом искать станете? — Ляля подпихнула в бок. — Я туточки договорилась с одною кухаркою, станет приходить, а вы уж сами решайте, на что вам охота будет, а когда нет, чтоб, значит, голодною не оставаться…

Демьян Еремеевич поклонился.

— И вправду, останьтесь, — попросила Василиса. — Если вам… не сложно… быть может… мне бы хотелось получить взгляд со стороны… вы, кажется, в лошадях разбираетесь… и если вдруг…

— Буду счастлив.

Он тоже смутился.

С чего бы?

А вот Ляля обрадовалась.

— А то, — не удержалась она. — Посоветоваться с приличным человеком надобно, а то завтра наговорят… такого наговорят…

— Не обращайте внимания, Ляля преувеличивает.

В гостиной-то ничего с прошлого раза не изменилось. Разве что стены ныне казались особенно бледными, а шкафы — пустыми. И в пустоте этой Василисе теперь виделся укор.

Надо будет поинтересоваться, куда подевались куклы.

И вернуть их.

Или нет?

Может, не куклы, но фарфор. Или те забавные статуэтки, которые матушка пересылала из Египта? Хотя их Марья точно не отдаст, она собиралась домашний музей устраивать, как нынче модно. С другой стороны, если матушке отписаться, она и Василисе пришлет. Сама говорила, что в Египте столько древностей, что на весь мир хватит.

Но надобно ли оно Василисе?

— Я вас оставлю, — она вдруг вспомнила, что и сама-то выглядит не должным образом. — Приведу себя в порядок. Скажу Ляле, чтобы квас подала и…

— Быть может, — мягко прервал Демьян Еремеевич, — позволите взглянуть на бумаги? Если и вправду помощь нужна.

— Нужна, — Василиса выдохнула. — Еще как нужна… а бумаги…

Она его и застала, эти бумаги читающим. Демьян Еремеевич устроился у окна, развернув тяжелое кресло с синею гобеленовой обивкой, к этому окну. Он и столик подвинул вплотную, на котором бумаги и разложил. Тут же на столике обнаружилась и потемневшая чернильница, и подставка для перьев, и стопка пожелтевших листов.

Демьян Еремеевич читал.

И хмурился.

Поднимал руку, касался костяной ручкой пера губ. Хмыкал. Качал головой. И… вновь обличье поплыло, будто истинное пыталось выглянуть из-под маски. И Василисе стало вдруг донельзя любопытно, каким он выглядит на самом-то деле.

Захотелось потянуться.

Помочь избавиться от лишнего, но она сдержалась. А вот вошла тихонько, как умела. И стала в дверях, наблюдая за мужчиной, который…

Нравился?

Пожалуй.

И странно было самой в том признаться. Однако… и вправду нравился. Чем? Спокойствием своим? Или просто тем, что оказался вдруг рядом, когда Василисе понадобилась помощь. Даже не сама помощь. В конце-то концов, справится она.

И управляющего найдет толкового.

Спросит совета у Сергея Владимировича на худой конец.

И рабочих. Конюхов… лошадей тоже… и вдруг сама поверила, что у нее все-то получится. А поверив, вздохнула. И на вздох этот легчайший Демьян Еремеевич обернулся. А после встал, приветствуя ее.

— Вы чудесно выглядите.

— Скорее обыкновенно, — она пожала плечами, и подумалось, что портниху тоже надобно будет подыскать из местных, все одно на ней, Василисе, любое платье сидит мешком, так стоит ли тратиться попусту.

— Неправда, — возразил Демьян Еремеевич. — Необыкновенно.

Василиса почувствовала, как вспыхивают щеки. А ведь… помнится, ей такое говорили. И еще про глаза, которые подобны звездам, и про легкость походки, горделивость осанки.

Про то, что она, Василиса, подобна богиням античным.

Чушь какая.

— И… что вы нашли? — спросила она, не желая продолжения беседы. — Если, конечно, нашли?

— Нашел. Несколько интересных моментов. Если позволите…

Он огляделся, отступил, указывая на кресло. А Василиса приглашение приняла. И присев, взяла лист, который ей протянули. Но ничего-то не поняла. Буквы. Стрелочки. Стрелочки ровные, а буквы аккуратные до крайности, округлые даже, пусть и лишенные завитушек, но крепкие.

— Вот, смотрите… — перед ней появился второй лист. — Это список лошадей, проданных якобы с аукциона, однако я точно знаю, что аукцион не проводился.

Аукцион?

Для чего?

— Вот этих лошадей приобрели люди, которые частично ими владели. То есть, тем, кто имел долю, очевидно, было предложено выкупить остальные. И судя по заявленной цене, предложение было выгодным, — палец уперся в цифры. — Однако таких было немного, всего-то семь кобыл и три жеребца. Большая же часть ушла именно с аукциона. И надо будет проверить, давалось ли о нем объявление в газеты, как того требуют правила. Опротестовать вряд ли получится, но уж больно суммы… низкие.

Демьян Еремеевич подвинул несколько папок.

— Я взял на себя смелость попросить вашу… компаньонку. Она принесла родословные карты.

Василиса кивнула, чувствуя себя найглупейшим образом.

— Копии. Оригиналы в ряде случаев отошли новым хозяевам, но не все… — он показал на другую папку. — Здесь остались именно оригиналы. И с пометкой, что данная лошадь пала. Вот, посмотрите.

На колени Василисе опустился еще один лист с перечнем кличек.

Таран.

Она помнила, молоденький жеребчик с весьма достойными данными. Тетушка, кажется, говорила, что он должен быть ходким и выносливым.

Исида. Искра.

Мушка.

Имен две дюжины. И это много.

— Да, судя по докладу, спустя полгода после передачи конюшен под управление господина Ижгина, случилась эпидемия, унесшая без малого три десятка лошадей. Но вот, что интересно, все они стояли на разных конюшнях… у вас там есть метки.

Василиса кивнула.

Тетушка большое внимание уделяла размещению, утверждая, что лошади любят перемены еще меньше, чем она сама.

— Я примерно набросал план. Я не целитель, но что за эпидемия, которая трогает пару лошадей в ряду? Добавьте, что отчетов ветеринара, как оно полагалось, нет. Как нет и информации о работах, которые должны были бы проводиться. И о лечении. Нужно еще запросить счета…

— Есть счетная книга, — тихо произнесла Василиса.

— Отлично. Стало быть, там должны быть отражены траты. В том числе на ветеринара… еще один момент. Все погибшие — лошади двух и трех лет, хороших кровей и помечены, как перспективные.

— Они ведь не умерли?

— Скорее всего, были проданы, — Демьян Еремеевич отступил. — Доказать этот факт будет сложно. Боюсь, продавали их вовсе не тем, кто занимался племенной работой, отсюда и оставленные родословные.

Да, пожалуй.

Без них ни один завод лошадь в работу не примет.

— А вот кому-то не слишком брезгливому, кто хотел бы получить хорошую лошадь да за небольшие деньги… родословную тоже купить можно, но порой и она не нужна.

— Клеймо…

Тетушка ставила его сама.

— Смотря какое. Если обычная метка, то есть умельцы, что перебьют.

Василиса покачала головой.

— Родовое. С силой.

— Тогда дело другое. Такое выправить сложно. Что ж, это меняет дело. Вы можете попробовать договориться с мерзавцем.

— Договориться?

— Можете просто подать жалобу, начать расследование, но… поймите, лошади, конечно, животные благородные, но вряд ли кто отнесется к делу серьезно. А Ижгин станет отпираться, наймет адвокатов, благо, человек небедный. И чем оно закончится, не понятно. Главное, что замолчит и будет стоять на своем. Вероятно, признается, что не уделял достаточно внимания хозяйским делам, а в остальном…

Василиса перечитала список кличек. Некоторые были незнакомы, другие… Морошка, кобыла того солового окраса, который на первый взгляд кажется золотым. И была она тогда, много лет тому, жеребенком, брыкливым да непоседливым.

Угорь.

Редкой масти, с угольно-черной шерстью да серебряной гривой. Самый старший из проданных… а ведь его тетушка планировала на племя оставить.

— Если же пригрозите судом, но пообещаете дело до оного не доводить, то, возможно, он выдаст список покупателей. Там же нужно будет лишь доказать, что лошадь ваша, а купчая на нее отсутствует.

— А я докажу?

— Родословные у вас имеются. Клейма, как вы говорите, тоже были поставлены. Стало быть…

Получится.

Но до чего же мерзко.

— Вполне возможно, что к этому времени лошади сменят хозяев, некоторые и не по разу, но… суд и правда будут на вашей стороне.

Только вот судиться у Василисы никакого желания нет.

— Что бы вы ни решили, я помогу, — тихо произнес Демьян Еремеевич.

— Спасибо…

Домой Демьян вернулся затемно, на сей раз добравшись до конюшни без приключений. И жеребчика отдал, предупредив:

— Сытый он.

А уж на вилле играла музыка. Играла громко и столь весело, что от чужого этого веселья тотчас заломило виски. Сад сиял бумажными китайскими фонариками. С ветвей свешивались бусы, а в кудрях деревьев сверкали многоцветьем магические огоньки.

Перед парадным входом выстроились музыканты в белых костюмах, которые старались изо всех сил радовать почтенную публику. Публика старания оценила и радовалась.

Кажется, собрались все.

На балкончике устроились почтенного вида господа, взирая на происходящее с немалою снисходительностью. И табачный дым, поднимаясь над этим самым балкончиком, мешался с цветочными ароматами. Террасу заняли дамы того элегантного возраста, которому пристала сдержанность, хотя, вероятно, они и сами не отказались бы покружиться. Конечно, не под такую музыку, слишком уж энергичную, злую даже.

А вот молодежь танцевала.

Сияли драгоценности и наряды, порой чересчур уж откровенные, на грани приличий. Мелькали ножки. Отбивали ритм каблучки танцевальных туфель. Звенели браслеты. И Демьяна не отпускало чувство, что попал он вовсе не туда, куда следовало. Он хотел обойти танцующих, однако замешкался на свою беду. И когда из толпы вылетела девушка в сияющем серебристой чешуей платье, Демьян просто ее подхватил.

— Ой, это вы! — девушка не упала, но выгнулась преудивительным образом. Подобной гуттаперчивости от циркачки ожидать можно, но никак не от девицы из приличной семьи. — Тоже танцуете?

— Нет, — Демьян удерживал тело Нюси на весу, раздумывая, как ему надлежит дальше поступить.

Отпустить?

Упадет же.

Поднять?

А если не поднимется? Смотрит на него подведенными черной тушью глазищами. И ведь хороша, ничего не скажешь. И платье это престранное облегает тело, обрисовывая, что выпуклости, что впуклости. Поневоле приходится взгляд отводить.

— А я танцую, — она все же поднялась и схватила за руку. — Идемте. Право слово, нельзя же быть таким скучным! Вы прямо как моя маменька, то неможно, это неприлично… а жить как?

— Обыкновенно?

Он хотел было убрать руку, но Нюсины пальчики держали на редкость цепко. Да и сама она, несмотря на кажущуюся хрупкость, оказалась сильна.

— Не упирайтесь, — Нюся поспешно захлопала начерненными ресницами.

На щеках ее сияла золотая пудра. Сердечко из алой помады, намалеванное поверх губ, создавало ощущение рта чересчур узкого, неестественного. Над губой же виднелась черная бархатная мушка.

— Простите, но я не умею танцевать, — Демьян все же уперся. — Полагаю, вы без труда найдете себе кавалера. Или кавалеров.

Волосы свои Нюся завила и уложила аккуратными кудельками, а макушку прикрыла крохотною шапочкой из того же серебристого материала, что и платье. Из шапочки поднималось крашеное перо.

— Скучный вы, — фыркнула она, но руку не отпустила. — Тогда проводите даму к столу. Я пить хочу.

— С удовольствием.

Демьян прислушался к себе. Но… ничего.

То ли Нюся не воздействовала, то ли воздействовала не Нюся, но ныне она лишь прижалась к плечу и глядела снизу вверх. Ресницы ее трепетали крыльями бабочки. А губки вытянулись, отчего нарисованное сердечко сделалось еще более узким.

А ведь красивая же девочка.

Отмыть бы.

— Вы не туда идете, — сказала Нюся и пальчиком указала в сторону сада. — Там столики поставили. И лавочки. Романтик.

Она выдохнула это слово так, что Демьян смутился. Во-первых, какая-то вовсе уж неоднозначная ситуация складывалась. Во-вторых, не было у него ни малейшего желания гулять. В-третьих… Никанор Бальтазарович, конечно, обещался кого-то к Нюсе приставить, но то ли не успел, то ли не угадал со вкусом девицы, однако ныне та пребывала в одиночестве, что опять же настораживало.

— Боюсь, — все же счел нужным уточнить Демьян. — Я уже несколько староват для всякого рода… романтик.

— Это точно, — охотно отозвалась Нюся. — Не бойтесь. Я не собираюсь за вас замуж идти.

Демьян мысленно вздрогнул.

А потом подумал, что это да, это ему повезло, ибо, чуялось, соберись вдруг Нюся, остановить ее было бы непросто.

— Мне матушка все уши прожужжала, мол, какой кавалер, — она закатила очи и потрогала ресницы. — Тушь не осыпалась?

— Нет.

— Чудесно… а я ей говорю, что вы уже старый. Вам не о свадьбе думать надо.

— А о чем?

— О похоронах. Что вы улыбаетесь? Это ведь непростое занятие, похороны. Вот мамина матушка, которая меня, собственно, и растила, она говорила, что живой человек о смерти не думает, а зря. Знаете, сколько всего переделать надо, чтобы человека похоронить прилично?

— Нет.

Они шли вглубь сада, украшенного, что фонариками, что магическими огоньками, которые при малейшем дуновении ветерка порождали магический же туман. А поскольку ветерок дул весьма себе активно, то и туман плодился щедро. Сползая на дорожки, он укрывал их желтыми, алыми и зелеными коврами. Туман переливался, сиял и источал довольно приятный аромат, не то ванили, не то клубники.

Нюся остановилась у лавочки и плюхнулась на нее.

— Бабушка моя пять лет гробовые собирала. А вы уже начали?

— Нет пока.

— Это зря, — почему-то показалось, что теперь тон ее изменился, исчезла былая шутливость. И слова-то Нюсины прозвучали едва ли не угрозой. И подумалось, что отошли-то они от виллы изрядно, вон, и музыка не слышна… или просто ее пологом укрыли? В любом случае, произойди что, никто не увидит.

Не услышит.

И тотчас Демьян укорил себя за глупый этот страх. Что он, с девицей не справится? Даже без магии своей, но с обыкновенною.

Нюся же вытянула ноги и скинула туфли. Туфли были с квадратными носами и квадратными же каблуками, на которых поблескивали металлические подковки.

— Жмут, — пожаловалась она и вытащила откуда-то из декольте зеркальце. — Свету не сотворите?

— Боюсь, что не могу.

— Я матушке тоже сказала, что вы не маг. Никак не можете магом быть.

— Почему?

— Морда уж больно тоскливая и страшная. Вы не подумайте, я не ругаю, я так просто… наблюдения говорю, — Нюся повернулась к зеркальцу правой щекой и подперла ту языком. Затем повторила слева. — Маги — люди веселые. И стареют медленней, чем обыкновенные люди. А вы сразу видно, что старый.

— Это да.

— И потому подозрительно, что у вас жены нет. Почему?

— Не случилось встретить женщину, на которой готов был бы жениться.

— Или ту, что за вас пошла бы, — решила по-своему Нюся, и Демьян как-то понял, что именно эта версия и будет принята, как единственная верная. — Это мне маменька велела порасспрашивать. Она все волнуется, что я себе мужа не найду. А он мне и не нужен.

— Совсем?

Нюся наклонилась и, облизав ладони, принялась поправлять чулки, стрелки которых сбились.

— А то… какая польза от мужа?

— Не знаю…

— И я не знаю. Взять вот папеньку. Что он хорошего сделал? Растратил маменькино приданое. Влез в долги. А после еще и помер, завещания приличного не оставивши. Вот маменьке и пришлось судами мучиться. Оно мне надо?

— Нет.

Чулки поправились. Нюся же пошевелила пальчиками.

— Только маменька отчего-то уверена, что без мужа я пропаду. Она не пропала, а я вот возьму и… Полечка ей не нравится.

— Аполлон?

— Ага. А он, между прочим, серьезный человек. И бизнес у него тоже серьезный, а что не тятенькин, так каждому ведь свое…

— Он за вами ухаживает?

— Не думаю, — Нюся похлопала себя по щечкам. — Да и… замуж за него я тоже не собираюсь. Просто нам весело… молодость, она же для веселья, так?

— Так.

— Тогда я танцевать, а вы туточки посидите. В тишине. В старости, я слышала, тишину очень даже ценят.