Леди, которая любила готовить

Глава 28

Василиса вновь проснулась на рассвете.

Вот ведь… и легла, почитай, пару часов тому, а все одно сна ни в одном глазу, хотя и отдохнувшей себя она не ощущала. Повалявшись в постели в надежде вновь уснуть, Василиса вынуждена была признать, что не получится. А потому…

Тесто за ночь поднялось огромным шаром, от которого знакомо и сладковато пахло хлебом. Присыпанное мукой, обмятое, оно просело, но к рукам не липло. Мялось легко, каталось и того легче.

Василиса решила сделать плюшки.

Мака, правда, не нашлось, но и без него обойдется. Сливочное масло, сахар и корица. Просто. Ароматно. И для завтрака — самое оно. Марья, конечно, раньше полудня не встанет, но, может, оно и к лучшему. Слишком многое нужно было обдумать.

И Василиса думала.

Сразу и обо всем.

Любила ли она?

Ей казалось, что да… то есть с Алексеем ее Марья познакомила. Был он то ли приятелем Вещерского, то ли просто знакомым, который показался Марье в достаточной мере приличным, чтобы принять его в семью. Был Алексей… Господи, да она не помнит, каким он был.

Веселым?

Пожалуй. Он много шутил и сам первым же над своими шутками смеялся. Любил говорить, что жизнь слишком хороша, чтобы тратить ее по пустякам… а в остальном? Надо же, не так много времени и прошло, а Василиса напрочь забыла, как он выглядел. Высокий. Кажется. Выше ее… точно выше, Марья не терпела подле себя низких мужчин, отчего-то полагая невысокий рост почти верною приметой душевной подлости. И откуда у нее этакое предубеждение взялось?

Но дальше… блондин или брюнет?

Или вовсе рыжий?

Нет, рыжего она бы запомнила. А теперь что?

Руки раскатывали кругляши теста, смазывали их топленым маслом, сами посыпали смесью коричневого тростникового сахара и корицы.

Странно-то как… Василиса прекрасно помнит свое волнение. И радость. И предвкушение… наконец-то она, Василиса, станет взрослой. Глупость какая, будто нельзя стать взрослой, не побывав замужем. И счастье какое-то невозможное, головокружительное, только вовсе не от любви. Скорее уж от предвкушения, что она выйдет замуж…

Каталоги.

Разговоры. И радостная Марья, которая, хоть и в положении пребывает, а находит время заниматься… список гостей. Салфетки и цветы. Образцы тканей привозят ежедневно.

И фарфора, ибо сервиз будет заказан специально для торжества.

И ленты.

Голуби, которых доставят из-под Петербурга, ибо только там можно взять по-настоящему белоснежных красивых голубей. Меню торжественного завтрака…

А потом письмо, то самое, короткое, которому Василиса не поверила.

Она скатала тесто колбаскою, согнула пополам, защипнула основание и резко, зло, махнула ножом, разделяя надвое. Получилось сердечко.

…вы замечательная девушка, но сердце мое отдано другой. И не в силах…

Александр пообещал, что, когда вырастет, то найдет поганца и вызовет на дуэль. К счастью, повзрослев, поумнел. Да и уехал Ковалевич далеко, говорили, за границу подался, понимая, что в Империи ему с новою его женой жизни не будет.

Почему-то ту, неизвестную Василисе женщину, стало бесконечно жаль. Она ведь не виновата…

…Марья на нее ругалась.

А Василиса плакала.

Не из-за разбитого сердца, а оттого, что свадьбы точно не будет. И гостей. И… ей слали письма, открытки, букеты и конфеты, поддерживая в этом горе, но те подруги, что приходили — надо же, у нее, оказывается, и подруги еще были — желали лишь одного: подробностей.

Не о Василисе, но о той, другой…

…говорят, что она даже не мещанка, а из крестьян, пусть ныне вольных, но еще родители ее в закупе были.

…и красива настолько, что такой красоты у обычного человека точно быть не может.

…приворожила. Как иначе? Чтоб порядочный человек забыл про семью и долг перед ней? Променял благородную девицу на какую-то там…

Да, пожалуй, хорошо, если они за границу уехали. Пусть будут счастливы.

Василиса развернула очередную плюшку, осторожно погладила края ее. И выдохнула, окончательно успокаиваясь. Та она, семнадцатилетняя девочка, и понятия не имела о том, что есть любовь.

И сейчас не имеет.

Но если у других вышло, то пускай…

Каскевич.

Строг и сдержан. Его представила Марья, а после долго пространно рассказывала, какой он глубоко порядочный человек и с немалыми служебными перспективами. Каскевич был скучен настолько, насколько вообще возможно. Он совершенно не умел шутить, а когда пытался, выходило натужно.

Зато он был внимателен.

И единственный, пожалуй, спрашивал Василису о ее интересах. Он подарил ей альбом с фотокарточками лошадей из Британии.

Слушал.

Улыбался сдержанно. Пожалуй, у них могло бы получиться. Он так и сказал, что стоит попытаться, что, если вдруг Василиса ощутит себя несчастною, он не будет возражать против раздельного проживания, но со своей стороны сделает все возможное, чтобы составить ее личное счастье.

И ни слова о любви.

Но кольцо, которое он поднес, было без традиционного камня, зато сделанное из тонких золотых нитей и тем удивительное…

Василиса вздохнула.

А плакать не стала. Она и тогда-то, когда сообщили, не плакала. Снова не поверила. Каскевич плохо держался в седле. И даже когда случалось сопровождать ее, Василису, выбирал лошадей смирных, спокойных. А тут вдруг…

Марья разозлилась.

Хотя какая глупость, злиться на мертвых… а на похороны Василису не позвали. Марья тоже не велела идти, отписалась, что Василиса слегла от горя.

Ложь.

Еще одна маленькая ложь, которой, оказывается, набралось куда больше, чем можно было вынести.

Василиса переложила плюшки на смазанный маслом противень.

…могилу она все же проведала. И кольцо вернула, хотя по неписанным правилам могла бы оставить себе. Василиса принесла ему букет гвоздик, спокойных и строгих, как сам Каскевич. Именно тогда, кажется, ей еще подумалось, что замужество — не для нее, не для Василисы.

К счастью, ей пришлось соблюдать траур.

И длился он два года.

Нет, можно было бы и раньше, но… два года — не так и много. Пожалуй, именно тогда Василиса и успела оценить всю прелесть тишины.

Разбив яйцо, она выловила желток, позволив белку стечь сквозь пальцы, добавила сливок, взбила… кисточка скользила по тесту, крася его нарядным желтым колером, который запечется румяной корочкой.

…она сказала Марье, что больше не желает ни женихов, ни даже разговоров о них. И Марья согласилась. Только вновь сделала по-своему. И в дом зачастил Ракитский, которого вроде как пригласили наставлять Александра.

Он был… ярким.

Как солнце.

И вдруг показалось, что она, Василиса, очнулась от долгого тяжелого сна. Она снова научилась смеяться. И радоваться жизни. И… и в свет стала выходить, развеяв слухи, что смерть жениха ее подкосила. И казалось, что теперь-то все наладится.

Василиса провела ладонью над тестом, проверяя его.

Хорошее.

Созрело.

И плюшки получатся…

…когда она поняла, что и на солнце бывают пятна? В тот ли раз, когда Ракитский пришел и говорил, будто невпопад? Или в другой, когда шутки его сделались вдруг злы, пусть и направлены не на Василису, но слушать Ракитского стало неприятно.

Или когда он, признаваясь в любви, забрался на перила моста и кричал, чтобы слышали все проходящие. И требовал ответить согласием, иначе он тотчас расстанется с жизнью. И Василиса поняла, что и вправду расстанется…

…потом, после, хмурый человек из жандармерии, отводя взгляд, говорил о пагубных пристрастиях, а Василиса все не могла взять в толк, какие именно это пристрастия. Он пил? Не много. Не больше, чем прочие. Порошки? Нет, он табак нюхал. Не самая полезная привычка, но ведь многие же… перепады настроения? Злость?

Не на нее, но конюха он однажды хлыстом отходил и сильно. И… да, незадолго до того, как…

Василиса сглотнула.

И решительно отправила плюшки в духовку.

Марья глаз не прятала. И выходило, что Ракитский был морфинистом, но скрывал эту свою привычку, иначе Марья ни за что бы…

…и выходит, что тогда, в возке, когда он велел кучеру убираться и добавил пару слов покрепче, за которые даже не подумал извиниться, он был не в себе.

Как и тогда, когда хлестанул коней.

А те пошли. Быстро пошли, но ему показалось, что недостаточно быстро. Кнут свистел. А когда Василиса схватила за руку, то Ракитский обернулся, оскалился, и вдруг показалось, что следующий удар обрушится на саму Василису.

Несчастный случай.

Нет ее вины.

Вот только слухи… всем ведь не расскажешь, что сам он был виноват. И что лошади одурели от боли, а та собака, которая подвернулась… случайность. Всего-навсего случайность.

Василиса присела у плиты, на пол, глядя на потемневшее стекло, за которым плескалось усмиренное пламя. Еще немного и сковороду с водой можно будет убрать. Тесто уже начало подниматься.

…проклятье.

О нем говорили шепотком, осторожным, с оглядкой.

В него верили.

Марья молчала.

А Василиса пряталась в очередном трауре. И кольцо тоже вернула, слишком уж напоминало оно о том, что пришлось пережить. Хотя тогда она не испугалась. Ни когда коляска летела через весь город, ни когда с воем выскочила из-под колес огромная черная собака, ни когда коляска покачнулась, накренилась и с треском рухнула, снеся перила моста…

Ни позже, в воде, из которой выбиралась.

Она обняла себя.

— А почему ничем не пахнет? — для Марьи Василисин халат был коротковат и узковат.

Марья зевнула.

— Еще рано, — открыв дверцу, Василиса вытащила сковороду с остатками воды. Теперь, без пара, плюшки быстро зарумянятся. — Но скоро будет.

— Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты жила с нами. Ты бы выгнала с кухни этого невыносимого француза, которого нанял Вещерский кажется только потому, что он француз, — Марья широко зевнула и не стала прикрывать рот рукой. — Он смеет заявлять мне, что лучше знает, чем меня на обед кормить и как составлять меню званого вечера.

— Выгони.

— А готовить кто будет? Готовит он почти также хорошо, как ты.

— Льстишь?

— Льщу… — Марья сняла с полки тяжелый медный чайник и наполнила его водой. — Знаешь… а этот дом стал еще меньше, чем прежде.

— А мне кажется, такой же, как был… только… ты не в курсе, куда подевались тетушкины куклы?

— Эти жуткие… — Марья содрогнулась.

— Почему жуткие?

— Не знаю, честно говоря, но они меня пугали, — она опять зевнула. — Вообще я терпеть не могла здесь находиться. Тебе нравилось, Настасья… ей было все равно, лишь бы читать не мешали, а вот я… я сходила с ума от тоски. Глушь полная…

— Разве?

— Раньше. Ты не помнишь? Конечно, тебе же года три было, когда впервые приехала. А мне тринадцать. У меня подруги. И встречи. И детские салоны… ко мне многие хотели попасть, и мне это, черт побери, нравилось.

— Не ругайся.

Марья отмахнулась и, сковырнув подтаявшее масло с бруска, сунула его в рот.

— Здесь можно. Здесь меня никто не услышит.

И верно.

Ляля, даже если проснулась, не сунется на кухню, поняв, что туда спустилась Марья. С нею Ляля старалась лишний раз не пересекаться.

— И вот, у меня планы, а вместо этого приходится бросать все и ехать на край мира… а тут, на этом краю, какое приличное общество? Кому приглашения слать? У кого принимать? Из развлечений верховая езда и шитье… или вышивка. Прогулки вот. А кругом пыль. И солнце еще. Я к концу лета, несмотря на все крема и зонтики, покрывалась таким загаром, что месяц сводить приходилось. И волосы выгорали.

— Не знала, что тебе тут было так…

— Еще и эти куклы. Я как-то… не спалось… спустилась… и они смотрят из шкафов. Жуть.

— Ты их продала?

— Кому они нужны? — вполне искренне удивилась Марья. — Велела убрать на хранение. Должны быть или здесь, на чердаке, или в подвалах… найти?

— Найди.

— Дом ремонтировать надо.

— А продавать не станешь?

— Он ведь твой, — Марья подняла рукав и уставилась на белоснежное запястье, на котором виднелась яркая точка. — Проклятье… комары. Я и забыла про комаров.

Она поскребла руку.

— А меня не кусают.

— Тебя и тетушку никогда не кусали. И Настьку тоже. А я… амулеты и те не действовали, представляешь? Стоило выйти из дома и все… и в доме тоже.

Марья раздраженно одернула рукав рубашки.

— А твой муж…

— Утром отбыл. Нужно же проконтролировать, а то без присмотра скажут, что ты сама виновата.

— В чем?

Булочки запахли, аромат был мягким, ванильно-коричным. Еще несколько минут и можно вынимать. Как раз чай согреется.

— В том, что пожар случился. Обычное ведь дело. И постараются замять. А с Вещерским это не получится.

— А…

— И с этим подлецом он тоже разберется. Сказал, что глянул твои бумаги…

— Когда?

— Ночью.

— Он вообще спал?

— Отоспится, — отмахнулась Марья, будто речь шла о чем-то в высшей степени незначительном. — Он у меня из тех, кому по ночам работается легче… а я вот…

Она снова зевнула.

И принюхалась.

— Обожаю плюшки…

— Не знала, — Василиса выставила на стол пару старых кружек и массивный чайник, в который сыпанула чаю, хорошего, темного, привезенного из дому. Добавила травяной смеси и чайную ложку меда, чтобы без лишней сладости. — Мне казалось, что тебе больше что-то утонченное нравится… вроде профитролей.

— Профитроли я тоже обожаю. И вообще…

Плюшки Василиса достала.

Получились отличными, темно-золотистыми, с легким глянцем расплавившегося сахара в завитках теста, с темными полосками корицы и светлыми донцами.

— …люблю поесть… но… — Марья похлопала себя по животу. — Приходится сдерживаться… так вот, Вещерский что-то там говорил про каторгу… надо будет обед приготовить, а то ж вернется оголодавший. Что за человек, а? Сперва сутками не ест, а потом сутками только и делает, что ест…

— Ладислав Горецкий — твоих рук дело?

Марья закатила очи.

И это можно было считать признанием.

— Зачем? — поинтересовалась Василиса, заливая кипятком чайную смесь. И закружились, заплясали чаинки. Запахло сразу и чабрецом, и мятой, и ромашкой. Последней — сильнее прочего. — Что ты ему обещала?

— Ничего.

— Он мне цветы прислал.

— И что?

— И когда его ждать?

— Понятия не имею… но я ведь не заставляю! Я просто подумала, что, возможно, тебе здесь станет одиноко, а знакомиться ты не умеешь…

— Неправда!

— Правда, — Марья неожиданно показала язык. — Вот скажи, с кем ты тут познакомилась.

— С Демьяном, — Василиса тоже высунула язык, хотя подобное поведение никак не могло считаться хоть сколько бы приличным.

— С каким Демьяном? — Марья подобралась.

— Еремеевичем… и это просто знакомый! — поспешила добавить Василиса. — Он мне еще на вокзале помог… и потом здесь тоже. Встретились… и с конюшней…

И она поняла, что стремительно краснеет. Щеки просто-напросто полыхнули. Василиса прижала к ним ладони, пытаясь унять это непонятное пламя, причин для которого у нее не было.

— Демьян, значит… Еремеевич… — Марья вежливо отвернулась и посмотрела в кружку, пока еще пустую. Затем потянула руку к противню и сняла ближайшую булочку, понюхала. — Он хоть не женат?

— Нет.

— И кто?

— Офицер… в отпуске здесь. После ранения.

— В отпуске, значит, — Марья прикрыла глаза, явно о чем-то раздумывая. А сердце кольнуло нехорошим предчувствием. — Офицер… надо будет…

Она осеклась и продолжила.

— Пригласить его на ужин. Не откажется, думаешь?

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

И решить, подходит ли он Василисе, пусть даже у Василисы и близко в мыслях нет романы крутить. Где она, а где, собственно говоря, романы? А еще Марья наверняка вернет прежний образ ледяной княжны, чье присутствие люди обыкновенные с трудом переносят.

— Вася, я же беспокоюсь…

— То есть, какого-то там Горецкого мне подсовывать, это нормально. А когда я сама с кем-то знакомлюсь… просто знакомлюсь… то ты уже беспокоишься?

— Настька замуж выходит, — сказала Марья, меняя неудобную тему. Или не меняя. — Тоже вот… познакомилась случайно. Какой-то проходимец без чина и рода, зато случайно познакомились и теперь у них любовь. То есть, с тем, с кем она жила, любви больше нет. А с другим есть, про которого я в первый раз слышу. И любовь, стало быть, есть. И свадьба. А я понятия не имею, что за он. Только и пообещала, что карточку прислать. Вот на кой мне его карточка? На буфет поставить?

Марья тряхнула светлыми волосами и вцепилась в плюшку, заурчала.

— Так что… ужин… чтоб… приличный… и Вещерскому скажу. Пусть только попробует делами отговориться… в театр он меня сопроводить не может, на суаре тоже… хоть и вправду любовника заводи.

— Ты?

Марья отмахнулась.

— Это я так… только подумай, кто в здравом уме к одному самовлюбленному павлину второго добавлять станет?

— На павлина он не похож.

— Но самовлюбленный.

— Как и ты, — сочла нужным добавить Василиса.

— Как и я… но я — это совсем другое дело!

Василиса прыснула и рассмеялась. И напомнила:

— Помнишь, ты от него сбегала? Когда он к тетке приехал? Свататься? И ты сказала, что скорее утопишься, чем за него замуж пойдешь.

— Помню. А он меня находил. И морали читал. Ты не представляешь, до чего он может быть занудным, — Марья скорчила рожу. — Вы понимаете, что подобное поведение ставит под удар вашу репутацию и может нанести вред здоровью… господи, я его тогда лопатой… по голове…

— Ты?!

— Ты маленькая была… а я не собиралась его убивать, просто вывел несказанно.

Это было произнесено с улыбкой, и как-то сразу стало понятно, что вполне устраивает Марью ее Вещерский вместе и с занудством, и с самовлюбленностью, и с упрямством, которое, пожалуй, и позволило добиться ее руки.

— Я ж его здесь встретила, — сказала она задумчиво. — В то лето, когда… мне пятнадцать, а ему семнадцать. Только-только вернулся из Китая, и батюшка отправил здоровье поправлять. Нас представили друг другу. И я еще подумала, что вот появился приличный человек, который знает, как себя с дамой держать, как он заявляет, что я ему подхожу в качестве супруги.

— И ты его лопатой? По лбу?

— Не сразу. И не по лбу, а по макушке. А что он… сам виноват… я, может, в другого влюблена была, сбежать хотела, а он этого другого на дуэль вызвал и посмел победить. И так, что этот другой мне письмо прислал… в общем, побег отменялся…

…но руку возмездия это не остановило.

— Что ж, голова у него крепкая, — сделала вывод Василиса.

— Ага… повезло.

И неизвестно, кому именно.

— А к Горецкому присмотрись. Неплохой парень. Как мне говорили. Всего на пару лет тебя моложе.

— Еще и моложе?!

— Так получилось… пойми, репутация уже состоялась и изменить ее непросто. Вещерский и без того упирался до последнего. Говорил, что не стоит мешаться… может, и вправду не стоит?

Вопрос был риторическим.

— Тоже мне, мужики… один несчастный случай и все…

— Два.

— Тот идиот сам был виноват. Чудом тебя не угробил и вообще… — Марья потянулась за новой булочкой и чаю налила. — Лучше скажи, чем тебе помочь? Что ты вообще делать собираешься?

— Не знаю, — Василиса присела и булочку взяла.

Плюшки получились именно такими, как должны. С хрустящею корочкой, с мягким тестом и нежным ароматом.

— То есть, — поправилась она, — примерно знаю, но с чего начать понятия не имею. Наверное, надо будет отремонтировать конюшни. И защиту поставить. Потом найти кого-то, кто в делах разбирается, а то я ничего-то не смыслю… и лошадей отыскать. А значит, списаться со всеми, кто разводит, спросить, есть у них что на продажу по подходящей цене.

— Вот, — Марья подняла палец, — а говоришь, что не знаешь. Плесни-ка еще чайку… слушай, а на наших заводах неужели ничего-то подходящего не найдешь?