Леди, которая любила готовить

Глава 19

Он погладил резную ручку.

— В позапрошлом году… мало кто знает, ибо сделано было все, чтобы замолчать некрасивое это дело, но… покончила с собой единственная дочь статского советника Онежского. Девица весьма себе разумная, сдержанная и образования хорошего. Было ей девятнадцать. И я лично был знаком и с ней, и с ее отцом, который после случившегося оставил службу. Так вот… говорю же, девушка отличалась поразительной просто разумностью. Отец ее… он весьма искренне полагал, что женский разум ни в чем мужскому не уступает.

Никанор Бальтазарович вздохнул.

— Как она…

— Спрыгнула с моста в Петербурге.

Не самый редкий, однако и не самый частый способ. Все ж дамы предпочитают самоубиваться иначе, особенно если разумные и образованные, понимающие, что смерть от падения болезненна, не говоря уже о стылой Невской воде.

— Ее нашли-то на третий день. Еще несколько дней Оленька провела в мертвецкой, пока опознавали… — пальцы Никанора Бальтазаровича оглаживали трость, ласкали костяные ее изгибы. — И дело закрыли, да…

— Это ведь не все?

Мало ли девиц самоубивается от несчастной ли любви, от собственных ли фантазий.

— Не все, — Никанор Бальтазарович подошел к окну. — Присяду, если не возражаете… так вот, ее батюшка занимал высокое положение и даже входил в свиту великого князя…

Он вдруг осунулся, разом постарев и утратив напускной внешний лоск.

— …на которого и было совершено покушение. Причем весьма продуманное, едва не закончившееся смертью. Князь был ранен, некоторые сопровождавшие его лица погибли.

И усы потемнели, а в светлых волосах вдруг мелькнули нити седины.

— Отдельно следует упомянуть, что покушение состоялось близ дома некой особы, к которой князь проявлял глубочайшую личную симпатию, однако, поскольку особа эта была несвободна…

— О ней не знали?

— Знали. Малый круг людей, в который и входил мой старый приятель.

Все-таки приятель, не случайный знакомый.

— Так уж вышло, что расследование весьма скоро показало, что Боевая группа обладала полной информацией как о свите князя, так и о перемещениях его, о многих привычках…

…о всем том, что во много раз повышает шансы террористов на успех.

— Он сам связал смерть Оленьки и… это дело. Верно, изначально подозревал нечто неладное, а может, просто не был готов смириться. Иногда я радуюсь, что Господь не дал мне детей. Слишком все… непросто. Так вот… он обыскал покои дочери. Вновь. И затем опять. И нашел дневник, не тот, что лежал на виду. В нем девочка писала всякие глупости про шляпки, наряды и стишки. Именно то, что и положено писать юной барышне хорошей семьи.

— А в другом?

— В другом… о да… там были вещи совсем иного толку. Ее размышления о социальной справедливости, вернее несправедливости. Очерки, то ли переписанные из газет, то ли… написанные для этих самых газет, тут уж не поймешь, что было сперва. Но литературный талант у Оленьки имелся. Отчеты, куда уходили деньги… все началось с малого. Отец никогда-то не ограничивал ее в расходах, полагаясь на разум. Впрочем, никогда-то он и особого внимания гардеробу не уделял. Будь жива матушка, она бы, возможно, и заметила неладное, но… увы… Оленька брала деньги на наряды, только уходили они не на шляпки с бантами, а на нужды партии.

Во рту появился мерзковатый привкус металла.

— Только сами понимаете, этого было мало… она стала подделывать документы, благо, подпись отца знала прекрасно, да и кто заподозрит? Она снимала со счетов сперва малые суммы, затем все большие… затем, в какой-то момент она вдруг осознала, что платит не только деньгами.

Мерзко.

Демьян понял, что произошло дальше. Если девушка была умна, то в какой-то момент сумела избавиться от морока прекрасных идей, оглянуться и ужаснуться тому, что натворила.

— До… того у них с отцом случались разногласия. И потому тот был несказанно рад, когда дочь образумилась, перестала обвинять его во всех смертных грехах. Стала интересоваться жизнью, расспрашивать… он решил, что Оленьку заинтересовал кое-кто из свитских, и был вовсе не против этого интереса, надеясь, что он обернется чем-то большим. Но все…

…закончилось печально.

— Все произошедшее стало слишком сильным потрясением. Мой друг… умер. А я получил от него тот дневник и пару строк от руки, — Никанор Бальтазарович потянул воротничок. — Извините, но и у меня есть слабости…

Он замолчал. А Демьян не стал торопить.

— Я прочел ту тетрадку от корки до корки… очевидно, что Оленька увлеклась социалистическими идеями, все ж выглядят они вполне привлекательно. Но также очевидно, что сама по себе она вряд ли бы пошла дальше раздачи милостыни или участия в создании какой-нибудь школы. Нет, ей встретился некто, и случилось это здесь.

— В Гезлёве?

— Именно. Галина проводила тут каждое лето. Мой друг снимал дом, полагая, что морской воздух полезней Петербуржской сырости.

И все-таки одного этого факта недостаточно.

— В дневнике своем она не пишет прямо, однако встретился ряд оговорок, из которых можно заключить, что Оленька была весьма увлечена кем-то, кого полагала… как это, позвольте, было… «человеком высочайших достоинств». И еще «только он один способен понять мятущуюся душу», а заодно уж «разделить с нею чаяния и надежды на сотворение нового, воистину справедливого мира».

Демьян покачал головой.

Да, в нынешнем мире, конечно, не все ладно, и многое стоит изменить, однако ума его не доставало, чтобы понять, как оным переменам поспособствует чья-то смерть.

— Это еще не все, — пальцы Никанора Бальтазаровича разжались, почти позволив трости соскользнуть, и сжались, крепко, до побелевших костяшек. — Уж не знаю, по какой причине, но… я подал запрос по всем барышням дворянского ли звания или же купеческого сословия, которые за минувшие два-три года решили расстаться с жизнью. К удивлению своему, таких оказалось куда меньше, чем я думал. Я отбросил случаи явные, простые, вроде того, где экзальтированная поэтесса отравилась уксусом, когда в газетке рецензию прочла. Или когда две особы безголовые сперва устроили дуэль на саблях[1], а после, поняв, что изуродовали друг друга, помирились и вместе выпили яд.

Он вновь замолчал, позволяя Демьяну сполна оценить услышанное.

— И у меня осталась дюжина случаев, весьма сходных меж собой. Девицы из хороших семей, тех, где есть не только деньги, но и положение в обществе, определенная репутация, — Никанор Бальтазарович согнул палец, а следом и второй. — Весьма образованные и вместе с тем отличающиеся некоторой вольностью нравов. Впрочем, последнее, как понимаю, является приметой современного мира, и не скажу, что меня радует. Не поймите превратно, я вовсе не полагаю, что девицам и женщинам надлежит пребывать исключительно на женской половине дома, но вот то, что я вижу теперь… порой излишек свободы вредит куда больше ее недостатка. Но я не о том. Я о деле… все барышни эти, по словам родных и близких, никаких склонностей к самоубийству не проявляли, а потому всякий раз смерть их становилась ударом для семейства. И не только она. В пяти случаях появлялись долговые расписки, якобы от имени главы семейства. В четырех мне приватно рассказали о больших суммах, что исчезали со счетов семьи. И еще в нескольких имела место пропажа драгоценностей, о которой, само собой, в полицию не заявляли, опасаясь позора.

Тросточка качнулась вправо.

И влево.

Она описала полукруг, чтобы замереть. И широкие ладони Никанора Бальтазаровича накрыли резную рукоять.

— Есть еще кое-что… по большой личной просьбе мне передали дневники. Не все. Кто-то не увлекался подобным, чьи-то родичи посчитали за лучшее забыть о досадном происшествии, опасаясь, что расследование вытянет на свет Божий совсем уж неприглядные семейные дела, а это до крайности повредит репутации, но то, что получил… они все были влюблены.

Никанор Бальтазарович потер щеку.

— И все отдыхали в Гезлёве? — предположил Демьян.

— Именно. В разное время. Кто-то на вилле, вот как мы с вами, кто-то дом снимал, кто-то и собственным обзавелся, сочтя его отличным вложением средств. И еще… эти девушки полагали себя не понятыми. Им было с одной стороны скучно в нынешней их жизни, а с другой они решительно не знали, чем себя занять. Добавьте возраст, романтичные ожидания, и все становится просто.

И вправду просто.

Случайная встреча. И потом еще одна. Разговор-другой ни о чем. И снова встреча.

Слова.

Вязью слов можно добиться многого. Опутать, одурманить… сколько их Демьяну встречалось таких вот, одурманенных, поверивших чужим клятвам и не растерявших веры даже когда обман раскрылся.

— Им давали и любовь, и дело, и чувство причастности к чему-то огромному. Им позволяли приносить в жертву себя и семейное имущество, а когда объект переставал быть полезен, просто убивали.

— Полагаете, что не самоубийство?

— Слишком уж вовремя они происходили. Да и способы… одна кинулась под поезд. Несколько утопились. Еще одна, купеческого звания, бросилась с крыши, но не умерла. И целители утверждали, что состояние ее хоть и было тяжелым, но опасений не внушало. Она должна была поправиться, но на вторые сутки вдруг скончалась, не придя в себя.

— По какой причине?

— А вот тут самое интересное… сперва-то причины выяснить не удалось, но тот, кто проводил вскрытие, оказался весьма дотошен и обнаружил в носоглотке куриное перышко. И предположил, что девицу придушили подушкой.

Мерзко.

Настолько, что дыхание перехватывает.

— Печально, что все эти случаи… Россия огромна, и порой сложно связать меж собой то, что происходит, скажем, в Петербурге и Костроме, не говоря уже о какой-нибудь Твери или там, скажем, Менске. Дюжина сомнительных смертей — это капля в море…

И осталась бы она каплей, когда б не та Оленька, чей отец оказался близким приятелем Никанора Бальтазаровича.

— Что еще удалось выяснить?

— Немного. Ни фотокарточек, ни рисунков… допустим, первое-то еще объяснимо, а вот второе… девицы же, говорю, с образованием классическим, рисовать более-менее прилично все умели. Одна даже оставила весьма потрясающие наброски, в том числе зарисовки местные, да… так вот, она-то и написала, что, мол, какая жалость, что обстоятельства не позволяют запечатлеть милого сердцу друга. Что она понимает и разделяет его страхи, а кровавые псы режима не дремлют.

Никанор Бальтазарович посмотрел с усмешкой. Он вновь превращался в себя прежнего, этакого леноватого бездельника, по недосмотру поставленного на столь высокий пост.

— То есть, вы не знаете, как он выглядит.

— Мы даже не уверены, что имеем дело с одним человеком, — пальцы скрестились на рукояти. — Дюжина девиц. Каждой надобно внимание уделить, не упустить, не позволить вырваться из лап любовного дурмана. Это, сами понимаете, непросто.

— Значит…

Демьян умел думать быстро.

Да и о чем тут думать? Очевидно. Экспроприации экспроприациями, грабить революционеры всегда любили, оправдывая грабежи высокими словесами, но тут отыскали другой, куда более безопасный способ. Найти девицу подходящего положения и состояния, окрутить ее, задурить голову так, чтобы позабыла обо всем, чему матушка с батюшкой учили, а дальше пользоваться, пока выходит.

А там…

Освободители никогда-то не останавливались перед убийством. Еще одна жертва во имя всеобщего благополучия? Не смутит. Даже не одна.

— Теперь понимаете, почему приезд княжны нас… беспокоит. Если подумать, она идеальный вариант. Немолодая, но замужем так и не побывавшая. С ее-то репутацией вряд ли побывает. А ведь какая женщина не мечтает о любви? Добавьте то, что в свете ее полагают чем-то вроде паршивой овцы, этаким неудачненьким отпрыском благородного семейства. Прямо, конечно, не говорят, но умному и молчания довольно. Вместе с тем род состоятельный, и доступ к деньгам княжна имеет, тогда как сопровождения или опекуна, присматривавшего за ней, нет. Удачный вариант.

Никанор Бальтазарович поднялся.

— Как и эта ваша… Нюся. Но за ней найдется кому присмотреть. А вот княжна лишь бы кого к себе не подпустит.

— А… рассказать?

— О чем? О моих подозрениях? Многие полагают, что происходят они исключительно от излишне живого воображения. Да… но мне позволено действовать, конечно, если мои действия будут находиться, скажем так, в определенных рамках. Так вот… во-первых, не факт, что мне или вам поверят. Во-вторых, каждый человек полагает, что уж он-то точно умнее прочих, что с ним не случится этакого несчастья или какого другого. И, в-третьих, когда это предупреждение удерживало женщину от глупостей любви? Нет, дорогой мой Демьян Еремеевич, предупреждение предупреждением, но и вам поработать придется…

[1] Женские дуэли — явление нередкое, в России даже существовали закрытые женские дуэльные клубы. Весьма часто финал подобных схваток был печален. Так, в июне 1829 года, помещицы Ольга Заварова и Екатерина Полесова сражаются на саблях своих мужей, и погибают обе. Дело их подхватывают дочери. И через пять лет Александра Заварова убивает Анну Полесову на такой же дуэли, о чем она с удовлетворением запишет в своем дневнике