Леди-горничная убирается

Глава 13. Темные дела на фабрике

Ждать пришлось допоздна, пока конюх возился в конюшне, обустраивая стойла. На Черный гости не пешком придут, вот конюх и метался, вычищая денники и пересыпая их свежей соломой. Упряжную пару и верхового мерина Тристана отправили в открытый загон позади конюшни. В своем денники остался только конь лорда Трентона — на жеребца имперского советника никто не осмелился покуситься. Загон не стерегли — ни один конокрад не проберется в самое сердце поместья. А уж где поднять незакрепленную лесину в ограде, я с детства знала. А в том, что в секретных рычажках, дырках в заборах, и прочих интимных мелочах жизни поместья, за время моего отсутствия ничего не изменилось, я уже успела убедиться.

Яблоко и ломоть хлеба с солью сделали меня и Тристанова мерина друзьями если не навек, то на одну поездку точно. Я вскарабкалась мерину на спину, и мы неспешной трусцой двинулись к фабрике. Торопиться я и не собиралась — с фабрики, если уж взяли труд меня в тюрьму запихать, наверняка вывезли все, что хотели. Не вином же с наших виноградников они наливались, пока я в камере с вампиром дралась!

Почти неслышно касаясь копытами пыли, не успевшей остыть после жаркого дня, мерин добрел до ограды. Я привязала коня, и тихо ступая, направилась к воротам, приоткрытым, точно как в прошлый мой приезд. Я была почти уверена, что сейчас на фабрике никого, даже сторожа, но в войну я выжила только потому, что никогда не рисковала, если без риска можно было обойтись. Были у нас такие герои, особенно из алтарной аристократии: под обстрелом не падали, дескать, не пристало нам, гордым имперцам, перед алеманской пулей на брюхо ложиться. А ниже уровня земли, видать, пристало — там теперь все гордецы и лежат. Нет уж, мы с родовой гордостью расстались давно, и даже не попрощавшись, так что я тихонечко, пригнувшись, в калиточку на полусогнутых, и бочком, из-за штабеля ящиков, в темноте кажущемся просто черной грудой, высунусь аккуратненько, одним глазком…

За грудой ящиков фабричный мастер Рикардо и немолодой дядька в рабочем комбинезоне, молча и страшно месили ногами лежащего на земле третьего. Тот скорчился, прикрывая голову руками.

Фабричная старуха, мамаша Торрес, металась вокруг толстой летучей мышью — юбка и платок на плечах развевались, выбившиеся из седого пучка волосы торчали во все стороны, фонарь в руке качался из стороны в сторону, расчерчивая двор полосками мрака и света, и злобно шипела:

— Вмажьте ему! Еще вмажьте, пьяни подзаборной!

Мастер размахнулся — мысок тяжелого, подкованного железом сапога с размаху врезался бывшему весельчаку в нос. Хрустнуло, кровь хлынула потоком, расплываясь по земле багровым пятном.

— Тебе, твари, что велели сделать? — мастер наклонился над лежащим, ухватил его за ежик коротких волос и потянул, поднимая ему голову.

Старуха мстительно направила луч фонаря в изуродованное лицо. Сквозь неверные блики света и пятна крови на физиономии опознать избитого было сложно… но можно. Его я тоже видела тем утром, правда, тогда он был гораздо веселее. И нос на месте…

Бывший «весельчак» сдавленно захрипел, изо рта у него потянулась тонкая струйка крови.

— Ты! Тебя зачем на фабрику отправили? Чтобы ящики вывезти! А не винищем наливаться, мразь! — мастер с размаху ткнул кулаком в скособоченный нос жертвы. «Весельчак» захрипел снова и что-то прошамкал разбитыми в кашу губами.

— Что? — выдохнул мастер. — Вкуссссное? — он сорвался на совершенно змеиное шипение. — Когда еще такое попробуешь? — лицо его в свете фонаря вдруг точно застыло. — Сейчас! — кривя губы в жуткой гримасе, выдохнул он. — Сейчас ты у меня попробуешь! Сейчас ты у меня так напробуешься господского вина, что оно у тебя горлом пойдет! — он протянул руку куда-то в темноту… и с размаху шарахнул об штабель бутылкой.

Толстое стекло раскололась, и темно-багровая жидкость брызнула струей, смешиваясь с натекшей на землю кровью. До меня донеслась густая волна хорошо знакомого запаха. То же, что и в моей тюремной камере, Тристаново вино.

Мастер взмахнул «розочкой» из разбитой бутылки, целясь «весельчаку» в горло…

— Мастер, вы что! — немолодой дядька кинулся навстречу разъяренному Рикардо, бесстрашно перехватывая руку с «розочкой». — Тихо, мастер, тихо. Ну идиот он, пьянь… — на этом слове мастер снова попытался рвануться, дядька вцепился ему в плечи, а избитый до неузнаваемости работяга с неожиданной прытью пополз в сторону, оставляя за собой дорожку из капель крови и вина.

— Не надо… убивать… — разбитыми губами бормотал он, забиваясь под штабель — до меня донесся густой запах винного перегара.

— Он отслужит, мастер! — пообещал дядька.

— Отслужу… — покорно согласился битый, приподнимаясь на локтях.

— Отработает!

— Отработаю…

— Отработает? Что он сутки делал? Почему половина груза еще здесь?

— Не половина… — кажется, избитый «весельчак» искренне обиделся.

Мастер заревел и забился в хватке дядьки, изо всех сил пытаясь дотянуться острыми зубьями «розочки» до проштрафившегося «весельчака». Тот жался к штабелю, ящики качались, норовя вот-вот рухнуть мне на голову. Подскочившая к мужчинам старуха с неожиданной сноровкой выкрутила мастеру кисть, отнимая «розочку».

— Хватит! — командно рявкнула она, и мужчины действительно замерли. — Нечего тут! А ты… — она походя пнула любителя господского вина в бок. — Встал, загрузил последние ящики в телегу, и увез быстро, пока мастер не рассвирепел окончательно!

— Дык как же я погружу, когда я весь побитый, вона, и двигаться не могу… — прошамкал тот, аккуратно поднимаясь на четвереньки.

— Мне наср…! — яростно вызверился на него мастер.

— Мастеру неинтересно. — с неожиданной деликатностью «перевела» старуха. И пока битый, держась за бок, охая и причитая, ковылял в цех, досадливо бросила мужчинам. — Помогли бы ему, а то до утра тут проторчим! Потом из жалованья у него вычтете!

— И еще раз отлупим! — стукая кулаком в ладонь, мрачно пообещал дядька в комбинезоне, явно недовольный необходимостью таскать тяжести.

Глухо простучали копыта, прошелестели смазанные колеса — старуха подогнала ко входу телегу без бортов, запряженную крупными тяжеловесами, явно из табунов Аниты Вальдес. Хотя у нас тут каждая вторая лошадь из ее табунов. Если не каждая первая…

Троица мужчин принялась таскать длинные, и явно тяжелые ящики, причем битый непрерывно причитал и всячески старался отвертеться. Только пинки и зуботычины подельников заставляли его как-то двигаться.

— Может, оставим половину? — наконец пропыхтел он, с трудом взгромождая последний ящик поверх высокого и опасно покачивающегося штабеля. — Лошадка не свезет!

На что немедленно получил очередную зуботычину и упал, плюясь кровью.

— По половинкам возить всю ночь можно было — а ты пьянствовал! — мастер навис над ним, сжимая и разжимая кулаки, и явно с трудом сдерживаясь, чтоб не начать снова лупить дурака. — А теперь убираться надо скорее, пока нас тут не застали!

— Лошадка не свезет — сам впряжешься и потащишь! — буркнул дядька, за шкирку поднимая подельника с земли.

— Чего бояться, скоро тут все наше будет. — пробурчал тот, вытирая рукавом окровавленное лицо, и зыркая исподлобья на своих мучителей. — Вот скажу главному, что вы совсем не верите в нашу победу!

И тут же получил пинка с двух сторон.

— Юшку утри, победитель, из носа течет! — насмешливо скомандовала ловко, как белка, карабкающаяся на штабель мамаша Торрес. — И ящики подвязать помоги!

Шмыгая носом, битый взялся за брошенный ему конец веревки, не замечая, как переглянулись у него за спиной мастер и дядька в рабочем комбинезоне. Мне стало искренне жаль: таких дураков, как этот, надо беречь. Чужих таких дураков. Проблема в том, что для мастера с подельником битый был своим дураком, так что… убьют. Вопрос только: сразу как груз довезут, или он им еще для чего-то нужен… В любом случае, я ему помочь не могу.

Ящики перекосило направо… налево… верхний чуть не грохнулся… верхний все же грохнулся, и его с руганью и новыми зуботычинами вечно во всем виноватому битому снова втащили наверх… Наконец, последний узел был затянут, битого, норовившего пристроится на передке, согнали с телеги, мамаша Торрес звучно щелкнула языком, дядька в комбинезоне ухватил коня под уздцы… запряженные в телегу тяжеловозы налегли на постромки и… справились! Неспешно, поскрипывая и проседая под тяжестью, телега выкатилась за ворота. Последним, повесив голову, плелся избитый. Видно, чувствовал что-то, все время нервно оглядывался на следующего за ним шаг в шаг мастера.

Тот остановился в воротах, снял раскачивающийся под легким ветерком фонарь и заспешил следом за телегой, там на него цыкнула мамаша и мастер без споров дунул на огонек. Фонарь потух, и телега медленно покатила по озаренной неверным лунным светом дороге.

В сторону поместья.