Куница Том 6

Глава 42

Российская Империя, Петроград

Июнь 1984 года

— Что же ты, чадо, тако содеял еси? Ничего, ничего. Потерпи мало. Всё добро будет.

Эти слова словно всплыли сквозь мрак и хаос мыслей, прорвались в сознание сквозь густую пелену боли и тяжести, сковывающих мозг. Память оставалась туманна, голова раскалывалась, терзаемая приступами неясности и головокружения. Сколько времени Алексей пролежал в беспамятстве, он никак не мог определить, ибо прошло оно незаметно и безвременно. Даже открыв глаза, яснее не становилось: мир перед ним представлялся серым и неопределённым, сознание оставалось затуманено болью, а тело ощущалось слабым, уставшим, и в то же время напряжённым, готовым к рывку.

Пахло кровью. Казалось, ею пропитано абсолютно всё пространство вокруг, вплоть до стен и воздуха. Несмотря на то что видимых следов крови нигде не наблюдалось. Алексей обнаружил вокруг себя лишь следы разрушенной человеческой жизни: выбитые окна, замусоренная комната, покрытые пылью полы и мебель. Хотя помещения выглядели давно заброшенными, многие предметы быта стояли на тех местах, где им вроде и положено стоять. Сочетание запустения и порядка усиливало ощущение нереальности происходящего.

Алексей стоял посреди комнаты, пытаясь собрать мыслями рассыпанные крупицы своего прошлого, вспомнить события, приведшие его сюда. Эта попытка привела лишь к острой вспышке головной боли, прошедшей от виска к виску. Стоило чуть пошевелиться, и слабость мгновенно возвращалась, вызывая головокружение и тошноту. Он покачнулся, огляделся снова. Пыльно, грязно, но крови вокруг нет. Почему же так пахнет?

Оглядевшись, Алексей увидел кровать, на которой скомканными лежали какие-то тряпки. На нём самом только армейская майка с дырками, да армейские же форменные штаны. Ноги босы, карманы пусты. Всё вокруг незнакомое.

Безуспешно пытаясь сосредоточиться, Алексей повернулся и направился к выходу из комнаты. Шаги выходили неуверенными, качающимися, каждый новый шаг становился испытанием для организма. Едва переступив порог двери, он очутился в длинном тусклом коридоре, наполненном мраком и гулкими звуками тишины. Попытался прислушаться, разобрав лишь глухое ритмичное «тух-тух-тух». Этот звук действовал успокаивающе и одновременно раздражающе, мешая сконцентрироваться и разобраться в текущих обстоятельствах.

Повернулся, увидев входную дверь. Хотел шагнуть в её сторону, но повалился, чтобы в этот же миг врезаться в полированное дерево лицом. Неуклюже выпрямился, потрогал дверь, подёргал за ручку, но та не сдвинулась с места.

Обернулся, покачнувшись, но устоял. Судя по коридору, до ближайшей двери было метра три. Алексей неровной походкой прошёл обратно, заглянув в уже знакомую комнату. Покрутился ещё в поисках кухни. Хотелось пить. Внезапно дверь нашлась, в противоположной стене. Алексей ввалился в довольно просторное помещение. Пыли здесь оказалось меньше, света тоже. Окно. Стекло оказалось закрытым почти доверху грязью, а может, закрашено. Оглядевшись, он обратил внимание на графин с прозрачной жидкостью.

Подошёл, схватился дрожащими руками за прохладное стекло и попробовал отпить.

Чтобы тут же выплюнуть оказавшуюся невыносимо горькой воду. Тошнота скрутила внутренности, согнула пополам на несколько долгих, мучительных секунд. Ритмичное биение в ушах стало громче. Запах крови тоже обострился. Алексей обернулся к дверям и хотел сделать шаг, но снова повалился. И вновь врезался лицом, на этот раз в стену коридора. Обернулся. До стола с графином было шагов шесть, его неровных — все восемь. Но разум не смог зацепиться за эту мысль. Его тянуло дальше по коридору, в ещё одну комнату.

Запах шёл оттуда. Звук тоже. Алексей толкнулся и двинулся на просвет, удерживая себя от падения руками, упираясь ладонями в стены. Десяток неровных шагов, и он упёрся плечом в косяк. В комнате кто-то сидел. На стуле, прямо в центре. Запах шёл от него. Звук шёл от него. Всего остального не существовало. Весь мир сузился до этого человека. Алексей пошатнулся. Тело, до этого неуклюжее, слабое, вдруг налилось силой и прытью.

Одно скользящее движения, отвернуть голову в сторону, раскрыть рот, чтобы не порезаться, губы обжигает жаром, что-то сладкое, опьяняющее бьёт в рот и остаётся только глотать, глотать, глотать…

— Довольно! Уймись, глаголют тебе! Прилепился аки пиявка. Нельзя тебе боле сего.

Кто-то сильный рванул и плечо, и Алексей упал. Мир вращался, но ему было хорошо.

— Возлежи, возлежи, пташечко. Собери силушку, — нашёптывал всё тот же голос.

Вместе с облегчением к Алексею начали возвращаться обрывки воспоминаний. Разум прояснился.

— Где я? — выдавил гвардеец хриплым голосом.

— Тако вестимо где — во гнёздышку. Ныне полежиши ещё трохи, испиеши паки.

Голос, до этого вызывавший лишь иррациональное доверие и вселяющий спокойствие, достучался, наконец, до сознания и памяти. Алексей знал этот голос. Знал говорившего. И гвардеец попытался вскочить, подстёгнутый инстинктом самосохранения. На удивление удалось и вскочить, и даже подпрыгнуть. Осознал себя Алексей на потолке, держащимся за плоскую побелённую поверхность.

— Какого…

Стоило это осознать, и точка опоры исчезла, Алексей полетел на пол, но и здесь новоприобретённые инстинкты сработали, парень встал на ноги. Он увидел Салтыкова. Вампир сидел, вольготно развалившись на диване, в непонятно где найденном старомодном сюртуке.

— Глянь-кось, каков скор! — одобрительно улыбнулся Салтыков. — Не трепещи, яко лист осиновый, не ужасайся боле. Вся скорбь, коей страшился еси, уже сбылась. Отныне ждёт тя жизнь новая.

Алексей пошатнулся.

— Нет… Только не это…

Гвардеец отказывался верить. Отказывался принимать ситуацию.

— Аще ти сим облегчение будет, ведай: обрёл я тя на краю погибели. Спасти да излечить уже не мощно бяше. И тако едва успел живот твой в теле удержати.

Алексей мотнул головой, тихо выругался.

— А ты забудь словеса сии хульные, — недовольно покачал головой князь. — Речь скверная — то мерзость в устах и мерзость в помыслах.

Гвардеец покосился на тело какого-то солдата, ещё живого, но находящегося без сознания. Впрочем, очевидно, что живым этот бедолага в любом случае не ушёл бы отсюда.

— Да не мысли обо мне зело лихо, отроче, — вздохнул Салтыков. — Яко ты ныне в смятении пребываешь, тако и аз в дни былые обиду принял от доли своей. Все мы есмы слуги государевы. И обои мы достойны быхом награды за подвиги свои, а обретохом казнь лютейшу смерти.

Алексей понял, что в голосе вампира сквозит тоска и боль.

— Впрочем, обращение твоё не по государеву наказу учинилось, отрок. Напротив, желаю я, дабы сокрыл ты себя и естество своё. Во дни мои государь был строг и лют, но разумен. Нынешние же Романовы, став строже и лютее, разума лишились. И хочу я, дабы наследие пращуров моих избавилось от ига их.

Салтыков строго взглянул в глаза бывшего гвардейца. Расстегнул сюртук, натянул широкий ворот рубахи, демонстрируя кожу над сердцем. И ряд магических рун.

— Се суть клеймо, что службу мою государю держит. Мене, верного слугу, ни единожды сумления не подавшего, аки скотину заклеймили. Не на теле моем сие клеймо, но на чести моей, отроче.

Салтыков застегнул кафтан.

— Аще зришь очи Романовых, тож тя изъязвят, яко и мене. Изыди, чадо, и схоронися. Обрящи берлогу и утайся тамо, дондеже время приспеет.

Соколов поморщился.

— Не привык я прятаться.

Ответ вызвал у вампира радостный смех.

— Добро! Гой еси! Крепок богатырь, славен! Но в руках Романовых не слава, а коварство и злоба. Пожди, отрок. Терпеливый ловец ведает, когда притаиться надлежит.

Алексей сглотнул. Все сомнения, все потаённые мысли, не оставлявшие его с самого дня восстания, вновь поднялись, закипели. И его верность, вбитая, казалось бы, в само нутро, треснула, осыпаясь осколками лжи. Верность убийцам, равно убивающих врагов и собственных слуг? Надо быть безумцем, чтобы служить таким повелителям.

— Это бессмысленно. Прятаться от Романовых? Как только они узнают обо мне, как только я покажу свою силу — меня найдут.

Салтыков мягко улыбнулся.

— Зрю азъ, разумъ твой добръ есть и мысли мудрыя раждати гораздъ. Но не ужасайся. Аще и придётся ти хорониться доле, векъ ли, два ли, три ли, съ новою силою твоею время надъ тобою не имати власти. Къ тому же…

Замолчав, князь поднялся и подошёл к окну, окинул взглядом тихую улицу. Слишком тихую для продолжающихся вокруг боёв.

— Кто ведает о тебе и обо мне? Токмо сам цесаревич, тезоименитый твой, Алексий. И сей молодец зело усердствует главою под меч, яко не снести главы.

С этим гвардеец готов был согласиться. Последняя операция, что почти стоила жизни самого Соколову, не отличалась здравомыслием. Теперь и гвардейцу ловушка казалась очевидной, хотя раньше он лишь испытывал некоторое беспокойство. Впрочем, задним умом все сильны.

— Как ты стал таким? — прямо спросил Алексей вампира. — Это влияние какого-то демона?

Салтыков едва не рассмеялся на этот вопрос.

— Беса? Никакоже! Узы силы в теле моём слагают лик особливый. Чиста, праведна сила сия. Токмо дабы прияти ю, треба есть жертва, — князь кивнул на обездвиженного солдата. — Порождений адовых ты не бойся, чадо. А про силу рода моего глаголя, то быль стародавняя есть.

Вампир вернулся на облюбованный диван.

— Пращуры мои землю Русскую берегли ещe со времён Рюрика, перваго из Рюриковичей. Мало нас было супротив ворога, сила потребна. Но в те годы волшба ещё не крепка была, не возносилась над людом. И дабы превозмочь, измышляли способы розные. Сила, что во мне завершение нашла, сотни лет копилась, благо врагов Русская земля вовек не чуждалась. В старину далёкую отцы наши способ обрели, како не по единому узлу силу прибавлять, а сразу каскад готовый ставить. То стало роду нашему силою, проклятием его, а после и интересом Романовых рода.

Князь развёл руками.

— Путь стародавний передачи силы той сгинул в летах. Лишь тот остался, коим я тебя к мощи сей приобщил и роду нашему. Я последний Салтыков рождённый. Аще и есть ныне носящие имя то, самозванцы суть. Ты будешь наследником моим, отроче. Наследником и упованием на волю.

Вампир указал на солдата.

— А ныне испий, отроче. Сила моя в тебе токмо ещё зыждется. Питатися ти подобает праведно и борзо, дабы град сей покинути прежде, нежели навлёк на него царевич лихо.