Казачонок 1860. Том 2

Глава 8 Богатые трофеи

Я прямо видел, как горец давит на спуск, выцеливая мою тушку. В тот же миг рухнул на камни. Все случилось за секунду. Пуля из штуцера срезала папаху, ее сорвало с головы и унесло в сторону.

«Вот уроды, опять», — выругался я, вспоминая, как совсем недавно мне уже испортили одну папаху.

Злиться было, по сути, не на что — радоваться надо, что голову не задело. Я не стал ждать второго выстрела: резко откатился в сторону и вскинул винтовку.

Горец еще стоял в облаке порохового дыма, когда я нажал на спуск, тут же переводя прицел на второго.

Первый выстрел срезал стрелка наглухо: тот выгнулся и осел на камни. Второй, стоявший рядом, только успел повернуть голову. Я чуть увел ствол и снова нажал на спуск. Револьверная винтовка Кольта М1855 отработала как надо, без задержки. Я попал в руку, которой горец начал вскидывать ружье. Его развернуло, ружье вылетело на камни. Поняв, что шансов нет, он отпрыгнул за валун. Двух противников я из строя уже вывел.

Оставшиеся двое были вне поля зрения. Я отполз в сторону, укрылся так, чтобы оба до меня не достали, и сразу вошел в режим полета, переключился на зрение Хана.

Тот горец, что остался внизу, прижался к скале почти подо мной. В этот момент я сильно пожалел, что у меня нет под рукой какой-нибудь завалящей гранаты. Над этим вопросом надо будет серьезно подумать.

А вот второй неприятель подбирался с другой стороны, по косому склону. Сапсан прошел над ним кругом, и я разглядел, как тот ползет, не поднимая головы.

До моего укрытия оставалось шагов пятнадцать. Хан сделал еще один круг и сел на соседний гребень. У меня родилась идея. На гребне я приметил продолговатый камень.

Когти Хана подхватили булыжник. С усилием сокол оторвал его от россыпи и поднял в воздух. До валуна, за которым я сидел, абреку оставалось шагов пять. Тянуть было уже некуда. Хан, пролетая над ним, разжал когти. Небольшой камень граммов на 100–150 упал с трехметровой высоты прямо на противника. В голову, к сожалению, не попал, но по спине прилетело очень чувствительно.

Абрек, не ожидавший ничего подобного, дернулся, начал разворачиваться. Я, услышав удар камня, рывком поднялся из-за укрытия и сделал два выстрела из револьвера на поражение. Горца от попадания качнуло, он оступился и поехал по склону вниз. На дно балки докатилось уже безжизненное тело.

Снизу донеслась ругань последнего, еще живого врага. Я снова закрыл глаза и вернулся в полет, чтобы оценить обстановку. Там ничего не изменилось: абрек вжался в стену и не отсвечивал.

Сидел, как клещ, понимая, что наверху кто-то есть, но где именно — не понимал. Ждать, пока ночь окончательно навалится, мне совсем не улыбалось. Оставлять за спиной вооруженного абрека — тем более.

Я отполз чуть выше, туда, где склон более пологий и росли два куста, уцепившихся корнями за трещины в скале. Достал из сундука веревку, проверил, нет ли явных потертостей, и начал работать.

Сначала обвязал себя вокруг пояса и груди «восьмеркой». Такая себе страховочная система вышло, но на безрыбье… Свободный конец протянул к первому кусту, сделал пару тугих оборотов и узел. Второй конец пустил к соседнему кусту — как страховочный.

«Ладно, авось выдержите, не подведете».

Револьвер оставил в левой руке, правую освободил под веревку. Повернулся лицом к склону, лег животом на камень и понемногу начал стравливать, сползая вниз.

Горец, судя по всему, все еще прикидывал, как ему быть, окончательного решения не принял. Метров через пять я остановился, прижался щекой к холодному камню и осторожно выглянул из-за края. Склон уходил под углом, и только когда я стравил еще немного, увидел его.

Он сидел буквально подо мной, метрах в четырех: спиной к скале, ружье прижато к груди, взгляд — наверх, но чуть в сторону. С такого ракурса у меня был шанс. К счастью, он меня сразу не разглядел — сверху, видимо, опасности просто не ждал.

Я поднял руку с револьвером, выровнял дыхание, прицелился в правую кисть, державшую ружье, и нажал на спуск. Абрека дернуло, он взвыл, ружье вырвало из пальцев и швырнуло на камни.

Я тут же стал быстрее стравливать веревку. Ноги скользили по камню, но страховка держала. До дна балки оставалось метра два, когда веревка внезапно кончилась.

— Зашибись, — процедил я.

Я повис в воздухе, как мешок. Долго раздумывать не стал: приготовился к падению, сгрупировался, убрал кусок веревки в сундук и полетел вниз. Ноги немного разъехались, в колене прострелило, но в целом — терпимо.

Горец сидел в двух шагах, баюкая изувеченную руку. Похоже, пуля к черту снесла ему половину пальцев. Зрелище было жалкое.

Увидев меня, он вскочил слишком резко, его качнуло, в левой руке блеснул кинжал.

— Не дергайся, — сказал я спокойно, поднимая револьвер.

Он замер, потом медленно опустил кинжал. Еще секунда — и клинок звякнул о камень. Горец снова схватился за изуродованную руку.

— Молодец, джигит, — кивнул я. — Ложись, руки за голову. Сейчас перевяжу, а то подохнешь от потери крови.

Он уловил смысл и опустился на колени, потом лег на бок, стиснув зубы. Я пнул кинжал подальше, сделал ему простейшую перевязку, после чего проверил, как тот связан.

У меня было уже четыре живых пленника: два горца с ранениями в плечо и кисть и двое варнаков, один тоже раненый.

Дальше началась скучная, рутинная работа. Я согнал всех пленников в кучу, еще раз проверил путы. Дал Хану задание наблюдать за этой четверкой. И принялся за сбор трофеев.

Собрал в кучу лошадей, на которых приехали горцы. Всего оказалось восемь голов, половина — под седлом, остальные, видно, для груза. Стал собирать оружие и все, что показалось полезным, с уничтоженных горцев.

Перешел к грузу, припрятанному варнаками. Абрекам до него так и не удалось добраться. После осмотра я насчитал восемь английских Энфилдов образца 1853 года. Глядя на них, даже задумался: английская армейская винтовка по многим параметрам куда надежнее моей револьверной. Правда, и громоздкая. С лошади с такой особо не повоюешь.

Дальше мне в руки попали четыре австрийские винтовки Лоренца 1854 года. Они немного покороче английских и полегче, сделаны попроще, но для боя в горах, по мне, даже более удобные. Обе системы капсюльные и при нормальном обращении довольно надежны.

В следующем свертке нашел четыре кавалерийских карабина Энфилда, покороче и ухватистее. Итого набралось шестнадцать стволов. К ним шел хороший запас припасов: тысяча двести бумажных патронов с пулей Минье и около двух тысяч капсюлей. Еще два бочонка пороха — килограмма по три каждый, и четыре мешочка со свинцовыми пулями для Энфилда и Лоренца — у них калибр отличался.

Армию, конечно, этим не вооружишь, но вот зубастый отряд собрать вполне можно. Скорее всего, оружие везли под какую-то конкретную задачу. Разбираться с этим, думаю, предстоит уже Гавриле Трофимовичу в станице, а то и в штабе.

Разномастное оружие, что собрал с горцев, свалил в кучу и увязал на вьючных лошадях вместе с иностранными винтовками. Попался один интересный немецкий штуцер хорошей выделки — именно из него мне снесли папаху. Нашлось несколько достойных кинжалов и две булатные сабли. Немного денег: в кредитных билетах и серебром, всего рублей сорок, да пара турецких золотых монет. Больше всего порадовали простенькие карманные часы в латунном корпусе, в рабочем состоянии.

Уже стемнело, и рваться в станицу на ночь глядя смысла не было. Я еще раз проверил раненых — все были крепко связаны. Сам устроился неподалеку, в тени, а пленных освещал костер. Ночь прошла спокойно, удалось чуть отдохнуть, но не поспать, к сожалению. Дважды пытались освободиться, однако пара хороших пинков в живот проблему решила.

На рассвете тела перебитых горцев заставил живого варнака погрузить на лошадей и как следует привязать. Потом он же помогал раненым рассаживаться, а я проверял, как те связаны.

Стал выводить свой караван из балки. Вместе с моей Звездочкой вышло одиннадцать лошадей. Шли осторожно, пока в двух верстах от стоянки не нашли удобный пологий подъем.

— Ну, поехали, барышни, — тихо сказал я, хлопнув ближайшую ко мне горскую лошадку по шее.

Балка быстро осталась позади, сменившись знакомыми складками местности. Мы уже почти два часа медленно тянулись к станице, приходилось все время проводить разведку с воздуха. Хан, не переставая кружил над головой. Верстах в четырех от станицы сапсан подал мне сигнал. Я быстро перешел на его зрение буквально секунд на десять. Такой короткий прием мы с ним за последнее время уже неплохо отработали. Конечно, каждый раз, когда возвращался в свое тело, голова немного кружилась, но к этому я уже привык.

Впереди показалось облако пыли. Через пару минут на нас вышел разъезд: шестеро казаков, двое впереди, остальные держались чуть дальше.

Старшего признал сразу — это был урядник Егор Андреевич Урестов. Они притормозили, разглядывая мой караван. Картина для казаков была, мягко говоря, необычная, учитывая мой возраст.

— Здравы будьте, казаки, — поздоровался я.

— И тебе поздорову!

— Ну ни хрена себе, — присвистнул один, Семен Греков. — Гришка, ты что, аул с боем взял?

— Ничего я не брал, Семен, — буркнул я. — Они сами. Сами выскочили, сами угрожали, ну и постреляли малость, — поправил я простреленную папаху.

Урестов прищурился. Ему было около сорока, крепкий, жилистый, в добротной походной черкеске.

— Значит, Григорий, постреляли, говоришь, малость? — приподнял он правую бровь.

— Так точно, Егор Андреевич. Это все эти супостаты. Я так, мимо проходил, в балке цветочками любовался, а они налетели.

Казаки заржали, услышав мои байки.

— Помогите, братцы, до станицы добраться. Вроде недалеко осталось, но одному с таким табуном непросто управиться, — сказал я.

Казаки переглянулись. У одного глаза загорелись, когда он заметил поклажу.

— Ты чего там нагрузил на лошадей?

— Трофеи. Оружие, в основном, — подтвердил я. — Долго рассказывать, в Волынскую надо спешить, дело к атаману имеется.

— Ладно, — сказал урядник. — Отправляемся.

Двое казаков, по приказу Урестова, тут же поскакали вперед — предупредить атамана. Мы с остальными распределили лошадей и повели караван. Так двигаться было куда легче и шустрее.

По дороге я отвечал на многочисленные вопросы, но в детали не вдавался. Особенно молчал про связного Лапидуса в Пятигорске и про Волка.

До станицы добрались вскоре. У въезда нас ждали. Станичные пацаны моего возраста и помладше вынеслись гурьбой навстречу. Взять такой полон, да еще и с добычей — случай не рядовой.

На выезде торчала пара казаков, кто-то из баб выглядывал из-за плетней. Пацаны, было, выскочили на дорогу, но, когда увидели связанного горца и тела, их будто ветром сдуло.

— Мамка, гля, горцы! — завопил пацаненок лет десяти. — Настоящие!

— Домой марш, — тут же он получил подзатыльник от какой-то бабы.

Караван потянулся по улице к станичному правлению. Станичники высыпали поглядеть на эту процессию.

У крыльца правления уже стоял сам Гаврила Трофимович. Видно, его предупредили заранее. Черкеска сидит ладно, папаха на голове, усы встопорщены, только взгляд серьезный и настороженный.

— Гришка, — сказал он, не повышая голоса. — Я так понимаю, ты у нас опять за свое…

— Как-то само вышло, — вздохнул я. — Балка, варнаки, горцы. Других-то вариантов и не было.

Урестов сухо доложил, что разъезд лишь принял караван и довел до станицы. Гаврила Трофимович кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Пленных — в холодную. Раненых осмотреть и перевязать.

— Сделаем, атаман, — откликнулись двое казаков по правую руку от него.

Живых пленников и покойников стали отвязывать. Горцы молчали, сжав зубы, озирались по сторонам. Варнак, которого я ранил, был без сознания, а живой все косил глазами по сторонам.

Я спрыгнул со Звездочки, похлопал ее по шее и привязал к коновязи.

— Гришка, сорвиголова, — снова окликнул меня атаман. — Ступай в управу, поведаешь, что ты вытворил.

В правлении в этот раз было многолюдно. За столом — сам Строев. Справа от него — подъесаул Филипп Остапович Ненашев, широкоплечий, седой, с лицом, будто из дуба вырезали. Слева — хорунжий Данила Сидорович Щеголь, помоложе, глаза живые, с хитринкой. Чуть поодаль сидел писарь Дмитрий Гудка, с пером в руках и чернильницей возле локтя.

Я уселся на лавку напротив, снял простреленную папаху, положил рядом.

— Ну, рассказывай, — сказал Гаврила Трофимович. — С самого начала, как из станицы уехал. Да гляди, все выкладывай, как на духу.

Я стал обстоятельно рассказывать. Зачем вообще поперся в балку, как заметил варнаков. Про наблюдателя на гребне, про Волка, лавочника Лапидуса, про то, как троих оставили дожидаться горцев. Как застал их врасплох. Казаки слушали внимательно. Щеголь пару раз криво усмехнулся, Строев топорщил усы, когда речь зашла о доставке оружия горцам.

Потом я перешел к главному:

— В грузе, — сказал я, — восемь английских Энфилдов, четыре Лоренца австрийских и четыре кавалерийских карабина. Все капсюльные, нарезные, в хорошем состоянии. К ним — больше тысячи бумажных патронов и до двух тысяч капсюлей. Порох, пули. Снял еще кучу разномастного оружия, немного денег.

Писарь тихо шуршал пером, хорунжий хмыкнул:

— Знатно ты погулял, Гриша, — заметил он.

Я только пожал плечами.

— Про Волка давай еще раз, — попросил атаман. — Как ты говоришь, зовут его?

— Про то мне неведомо, — покачал я головой. — Может, конечно, и недоговаривал этот варнак, вот только думаю, в том положении скрывать бы не стал. Но вы поспрашивайте. Да и дело больно темное, не удивлюсь, если этот Волк и вправду хоронится, да имя на показ не выставляет.

— На хуторе под Пятигорском, значит, — задумчиво протянул Щеголь.

— Так и есть, Данила Сидорович. И думаю, времени у нас немного, чтобы за ниточку эту потянуть. День-два, максимум три — варнаки поймут, что что-то пошло не так, снимутся оттуда, и ищи ветра в поле, — сказал я.

— После передачи оружия горцам они должны были вернуться в Пятигорск, к лавочнику Лапидусу, отдать ему записку и получить остаток денег. Вот мыслю, надо этого лавочника поспрошать.

Строев постучал пальцами по столу.

— Данила, бери десяток казаков да гоните в Пятигорск. Сначала к атаману Клюеву, в Горячеводскую. Я письмо напишу, все обскажу. Никак нельзя этих упустить. А там уже на месте решайте, как из Лапидуса вытрясти все, что надобно. И варнака берите, который живой остался, — атаман задумался и перевел взгляд на меня. — Ты, Григорий, как? Дорогу до Пятигорска сдюжишь?

Я вздохнул — выбился из сил, больше суток толком не спал.

— Коли нужно — сдюжу, Гаврила Трофимыч. Времени и правда немного. Если этот Волк уйдет, потом концов не сыщем.

— А хутор? — спросил Филипп Остапович.

— А на хутор — уже после лавочника. А лучше и туда, и туда сразу нагрянуть. Это уж на месте со Степаном Игнатьевичем в Горячеводской решать лучше.

— Ага, — кивнул я. — Тоже думаю, тянуть не стоит. По-хорошему, хутор под Пятигорском надо накрывать быстро, пока слух не пошел. А еще перед этим надо горцев тряхнуть, да варнаков поспрашивать. Мало ли что мне не выложили, времени-то у меня немного было. Горцев я так и вовсе не допрашивал.

— Не допрашивал он… — крякнул Ненашев. — Да как ты, сопля зеленая, и вовсе с ними управиться мог — ума не приложу.

Мне вроде как обидеться положено было на такое обращение, но я только приподнял бровь и уставился на Филиппа Остаповича.

— Ты, Филипп Остапович, коней-то попридержи, — вступился за меня Строев. — Григорий нам уже не впервой нос утирает. А как ему это удается — другой вопрос. Добрый казак растет. Данила, — обратился он к Щеголю, — через два часа выезжайте в Пятигорск, распорядись.

— Ты, Гриша, домой ступай, да в дорогу собирайся. А мы пойдем поспрашиваем. Письмо напишу атаману Клюеву — с ним и направитесь в Пятигорск.

Щеголь хмыкнул. А атаман, расправив усы, добавил:

— По трофеям, Гриша, решать будем. Деньги да личное оружие горцев себе оставь. По остальной добыче думать станем, тут уж дело серьезное.

Не то чтобы я рвался захапать побольше, но и просто так расставаться с добытым не хотелось. Хотя атаман скупердяем вроде не был. Вот и будет ему проверка, так сказать, на вшивость. Я помолчал и добавил:

— Оружие там доброе, атаман. Ты его не спеши куда-нибудь отправлять. По уму — наших лучших стрелков вооружить. Оно еще службу сослужит.

— Дело говорит малец, — одобрительно сказал Щеголь.

— Поглядим, — поставил точку атаман. — Добре, станичники, все обговорили, давайте за дела примемся. Ты, Григорий, иди собирайся.

Я кивнул, попрощался и направился к выходу. Возле крыльца толпилось человек двадцать станичников — обсуждали случившееся. Стоило мне показаться, как меня тут же окружили, уже приготовились допрос устраивать.

— Что за сход такой! Не задерживайте Григория, ему скоро и так ехать надобно, а ты давай, сам поспешай! — гаркнул атаман, выйдя на крыльцо.

Я, воспользовавшись командой Строева, махнул станичникам, подошел к коновязи и вскочил на Звездочку.

Во дворе дома меня встретил нахмуренный дед.

— Что, Гришка, не сидится тебе на заднице спокойно?

— Деда, да так вышло, — развел я руками.

— Вышло у него…

Дед еще что-то побурчал себе под нос и пошел в хату, а мне на руки уже запрыгнула Машка. Аслан, чем-то занимавшийся во дворе, принялся помогать с лошадью.

— Алена, ты не начинай только, — сказал я. — Лучше накорми да в дорогу припасов приготовь, в Пятигорск мне надо.

— Что, Гриша, опять? — вздохнула девушка. — Хоть бы отдохнул с дороги.

— Некогда, Аленка, дела уж больно серьезные закрутились.

Глаза и правда слипались, и сейчас я с куда большим удовольствием отоспался бы часов пять, вместо тряски в седле. Но раз уж назвался груздем…