Казачонок 1860. Том 2

Глава 16 Игра в прятки

Голос звучал так, что ясно было — это не новые постояльцы. Степан Михалыч, чертыхаясь, пошлепал к воротам, прихрамывая. Я отошел от стола, поднялся к окну и прильнул к щели в занавеске.

За воротами кто-то представился громко. Слов я не расслышал, но манеру уловил — знакомая. Степан открыл створку ворот.

— Доброе утро! Вчера, господин ротмистр, я уж говаривал, — донесся его голос. — Без атамана никаких обысков здесь не будет. Так уж заведено.

— Вот мы с атаманом и явились, — холодно ответили снаружи. — Предписание имеем.

Во двор первым шагнул высокий офицер в жандармском мундире, фуражка набекрень от ветра. Следом — невысокий человек в темном городском пальто и шляпе, без мундира, с очень внимательным, цепким взглядом. Замыкал троицу низенький плечистый унтер с синими петлицами.

— Ротмистр корпуса жандармов Кочубей, Федор Андреевич, — представился высокий. — По распоряжению начальника Пятигорского отдела.

Он показал Степану сложенный лист с печатью, тот только крякнул. Человек в пальто чуть улыбнулся краем губ, оглядывая двор.

Я отошел от окна. Сделал вид, что только что проснулся, поправил пояс, пригладил мокрые волосы. Выдохнул и вышел в сени, а оттуда — во двор.

Холодный влажный воздух ударил в лицо. Степан стоял у крыльца, ссутулившись; рядом — жандармский ротмистр. Чуть в стороне я увидел знакомую фигуру в черкеске и папахе.

— Здорово ночевали, Степан Осипович, — я остановился в паре шагов, поклонился атаману. — Не чаял тебя здесь увидеть с утра пораньше.

Клюев чуть поднял правую бровь. По глазам было видно — удивился не меньше моего.

— Слава Богу, Григорий, — ответил он спокойно. — Давно ли это ты у Степана гостишь?

— Со вчерашнего вечера, — пожал я плечами. — Дорога вымотала, вот и завернул.

— Так, господа, — вмешался ротмистр, повернувшись к Михалычу. — Давайте по порядку. По поручению начальника Пятигорского отделения корпуса жандармов и по предписанию наказного атамана мы обязаны осмотреть ваш двор и все помещения.

Кочубей развернул бумагу. Я разглядел жирную печать и вензель.

— Имеется подозрение, — продолжил ротмистр, — что в окрестностях Горячеводской укрывается лицо, обвиняемое в преступлениях против государя и государства.

Говорил он как по писаному.

— Атаман станицы уведомлен и сопровождает нас. Умысла против вас, Степан Михайлович, не имеем, но служба есть служба. Сигнал проверить обязаны.

— Понимаю, ваше благородие, — тяжело вздохнул Степан. — Коли предписание есть, куда мне деваться. Только за прошлый визит вы уж меня не судите… — он сдвинул папаху на затылок и покосился на штатского.

Тот как раз сделал шаг вперед.

— В прошлый раз, хозяин, — мягко сказал он, — вы нас, помнится, пустить не пожелали.

Он чуть склонил голову:

— Досадно, когда законные распоряжения вот так принимают.

— Павел Игнатьевич, — сухо перебил его Клюев, — у нас в станице гостям не грубят.

Атаман смотрел прямо, без суеты:

— Хозяин поступил по нашему укладу. Теперь вы с предписанием, я при вас. Нет нужды старое поминать.

— Разумеется, Степан Осипович, — «штатский» слегка склонил голову. — Я всего лишь констатирую факты.

Он скользнул по мне изучающим взглядом.

— Коллежский асессор Солодов, — вполголоса пояснил Кочубей, представляя штатского хозяину постоялого двора. — Прикомандирован к дознанию.

Солодов еще раз обвел взглядом всех и остановил его на мне.

— Очень приятно, — пробормотал я. — Григорий Прохоров, казачий сын из станицы Волынская.

— Про вас, кажется, уже слыхал, — сказал Солодов, чуть заметно улыбнувшись. — Это вы были со штабс-капитаном Афанасьевым, когда тот ранение получил?

— Да, я там был с казаками из нашей станицы.

— Понятно… — протянул он, о чем-то задумавшись.

Мне этот вопрос не понравился, но виду я не подал.

— Ладно, — подытожил Кочубей. — Осмотрим сперва здесь, потом уже внутренние помещения.

Он повернулся к унтеру:

— Гаврилов, по периметру пройдись.

— Есть, ваше благородие, — отозвался тот и пошел к сараям.

Жандармы прошлись вдоль забора, заглянули за стог, под навес. Глянули даже в кучу соломы. Ничего, кроме старого ведра да обглоданной кости, там не нашли.

Обошли стойла, внимательно изучили конюшню.

— Тут, кажись, порядок, Ваше благородие — буркнул унтер.

— Смотри внимательней, Петр, — тихо бросил Солодов, заглядывая в темноту конюшни.

Мы вернулись в общий зал. Солнце уже хорошо освещало помещение. Пустые лавки, столы, миски на полке. Самый обычный постоялый двор.

— Здесь постояльцы кормятся? — спросил ротмистр.

— Ага, — кивнул Степан.

— Посмотрим, — Солодов обошел помещение, даже в буфет свой нос засунул.

Дальше они поднялись по лестнице к комнатам. Я шел сзади, стараясь не отсвечивать.

— Тут кто? — спросил Кочубей, когда Степан остановился у первой двери.

— Тут сейчас пусто, — ответил хозяин. — Нынче у меня только один постоялец.

Он кивнул на меня:

— Вот вьюнош Григорий Прохоров из Волынской остановился.

— Можете заглянуть, — сказал я спокойно.

— Порядок, — сказал ротмистр Гаврилов, оглядев мою комнатушку. — Как у вас с прочими комнатами, Степан Михайлович?

— Пусты, говорил же, — буркнул тот. — Смотрите, коли на слово не верите.

Заглянули и туда. Даже Солодов тут ни за что зацепиться не смог, только пальцем по подоконнику провел, посмотрел на пыль.

— Ни-че-го, — протянул штатский разочарованно и стал выходить на улицу.

Люк в погреб был у стены в сенях, прикрыт половиком. Сверху Степан с утра еще поставил бочонок с капустой, рядом — пару мешков с картошкой. Солодов внимательно обвел взглядом сени, видимо разглядев самый край люка. И перевел вопросительный взгляд на хозяина постоялого двора.

— В подполе припасы, — уныло сказал Михалыч. — Картошка да соленья. Хотите — гляньте, я вам и кочан в дорогу дам. — Попытался пошутить, но вышло так себе.

Солодов скривился.

— Так-так-так… — тихо проговорил коллежский асессор.

Пальто его чуть качнулось, когда он наклонился к люку. Я почувствовал, как у меня в горле пересохло. Клюев тоже напрягся: это было видно по тому, как он чуть развернул плечи.

И в этот момент со двора крикнул Гаврилов:

— Господин ротмистр! Тут следы копыт свежие!

Кочубей дернулся, обернулся на голос:

— Какие еще следы?

— К воротам подходили, — отозвался Гаврилов, появляясь в дверях. — Не наши. Будто ночью кто-то заезжал.

— Такая дорога! К нам со всей округи заезжают, — не выдержал Степан. — Я ж постоялый двор держу.

— Разберемся, — отмахнулся ротмистр. — Пойдем, Петр, покажешь.

Он уже шагнул к выходу. Солодов задержался на миг, провел пальцами по краю люка, потом выпрямился и направился следом.

— Ну что, Степан Михайлович, — бросил он на ходу, — пока никаких претензий к вам нет, сигнал, увы, не подтвердился. — Уголки губ у него чуть дрогнули. — Но, поверьте, мы его все равно найдем.

Следы, что Гаврилов нашел у ворот, и вправду оказались ночными. Я сам глянул — точно, копыта Звездочки да Ласточки.

«Вот чудо-то, — хмыкнул я про себя. — И как они сразу их пропустили… Но Гаврилов вовремя влез, красавчик».

Гости еще с четверть часа что-то обсуждали во дворе и, наконец, удалились. Кочубей попрощался по уставу, сухо. Клюев на прощание только кивнул, глянул на меня многозначительно да бровью повел — мол, потом разговор будет.

Солодов уходил последним. На пороге задержался, оглянулся, словно запоминая постоялый двор, и в конце перевел на меня неприятный взгляд. Потом все-таки вышел за ворота.

— Ну и денек, — выдохнул Степан и опустился на лавку.

— Рано расслабляться, Михалыч, — покачал я головой. — Пойдем, глянем Лагутина. Ты за дверью, на стреме постой: если что — знак подашь.

Степан кивнул и вошел в сени. Я отодвинул бочонок с капустой, мешки с картошкой и поднял люк. Стал спускаться в прохладный погреб.

Поставил лампу на полку и огляделся. Лагутин лежал на лежанке. Лицо бледное, вспотевшее. Глаза закрыты, дыхание частое, но ровное.

Я присел рядом, приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Горячий, зараза. Благо до настоящего жара не дошло — организм усиленно борется.

— Алексей, — позвал я негромко. — Завтрак по расписанию.

Он шевельнулся, приоткрыл глаза.

— Живой? — уточнил я.

— Вроде да… — прохрипел он. — Что… там?

— Там твои друзья наведывались, — отмахнулся я. — Но пока минуло, слава Богу.

Я достал и налил из глиняного горшка в кружку горячего куриного бульона. Степан с утра курицу пожертвовал — за что ему отдельное спасибо.

— Пей понемногу, — предупредил я. — Не торопись.

Поднял ему голову, стал по чуть-чуть вливать бульон. Алексей пару раз закашлялся, но большую часть все же проглотил. Щеки чуть порозовели.

— Бок покажи, — сказал я, отставляя кружку.

Он скривился. Я аккуратно приподнял одеяло, пальцами прощупал повязку.

Теплая, конечно, но промокнуть не успела, кровь не проступает. Слегка надавил вокруг шва, следя за его лицом.

— Болит?

— Терпимо, — выдохнул он. — Хуже бывало…

— Вот и славно.

Я прислушался к дыханию. В груди не хрипит, лишнего свиста нет. Значит, легкое не пробило, обошлось.

«Отек пойдет, — отметил про себя. — Но, если не занесем еще грязи и не дадим переохладиться, выкарабкается. Антибиотиков нет, вся надежда на выносливый организм Лагутина и самогон Михалыча».

— Слушай сюда, Алексей, — сказал я уже вслух. — Завтра должен Афанасьев объявиться, там с ним уже решать будем, как дальше быть.

Он вяло кивнул и закрыл веки. Я поправил одеяло, чтобы не поддувало, проверил, как ноги лежат, чтобы кровь нормально ходила, и поднялся наверх.

Люк прикрыл, мешки и бочонок мы с Михалычем вернули на место.

— Ну?

— Держится, — ответил я. — Температура есть, но не критичная. Рана, кажись, чистая, кровотечения нет. Вроде все вчера по уму сделал. Худо, что в погребе, но пока некуда деваться.

— Слава Богу, — перекрестился Степан. — Чай будешь?

— Благодарствую, Степан Михалыч, пока не буду, поспать хочу, — зевнул я. — Я ж всего пару часов прикорнуть успел. Если что — буди.

— Добре, ступай, Гриша, — кивнул он.

До своей комнатушки добрел почти на автомате. Сбросил сапоги, рухнул на жесткую постель. Уставший подростковый организм долго уговаривать не пришлось — вырубился моментально.

В этот раз мне наконец удалось поспать по-человечески. Когда открыл глаза, был уже разгар дня. Я нащупал на тумбочке свои хронометры. Стрелки показывали третий час пополудни.

— Вот это да… — пробормотал я. — Целых пять часов даванул.

Поднялся, размял спину, пару раз присел. Ополоснул лицо студеной водой из рукомойника, привел себя в порядок.

На кухне Степан сунул мне миску с густыми щами и ломоть черного хлеба.

Я не стал ломаться — съел все до последней капли, запил чаем.

— Как там наш гость? — спросил я между ложками.

— Тихо, — ответил он. — Спускался час назад. Я его тормошить не стал.

— Добре, — кивнул я.

Пока доедал, мысли уже побежали вперед.

«По-хорошему, надо бы к атаману зайти, — прикинул я. — Но толку сейчас? Сказать, что под его носом творится, так Степан Осипович и без меня все видит. А про Лагутина пока рано. Пусть сначала Афанасьев доедет — тогда все вместе решать станем».

Я отодвинул миску, вытер хлебом остатки щей.

— Степан Михалыч, пока время есть, без дела сидеть не хочу, — поднялся я. — Пойду-ка я на базар прогуляюсь. Трофеи сбыть намеревался.

— К оружейнику? — сразу понял Степан.

— Угу, — усмехнулся я.

Знакомая вывеска над дверью: «Оружейных дел мастер Игнатий Петров». Ниже мелом приписано: «Ремонт, покупка, продажа». Дверь скрипнула. В нос ударил знакомый запах — все как в прошлый раз.

За прилавком сидел Игнатий Петрович, в очках, низко сползших на нос. Перед ним на тряпице лежали разобранные детали ружья.

— Здорово дневали, Игнатий Петрович, — поздоровался я. — Не соскучился?

Он поднял голову, прищурился, всматриваясь.

Потом губы его растянулись в редкой улыбке.

— О, кто к нам пожаловал, — проворчал он. — Слава Богу! Заходи, вьюнош, рад, что не забываешь. Как дела твои?

— Спаси Господи, вашими молитвами, — кивнул я. — Надеюсь, и дальше так будет.

— Вот, хотел трофеи от горцев показать. Может, выйдет пристроить.

Я положил на прилавок сверток, развернул: пара кавказских кинжалов, один турецкий пистолет. Игнатий Петрович оживился, взял сначала кинжал с серебряной отделкой, повертел, постучал ногтем по клинку. Затем второй — добротный, но без украшательств. Потом к пистолету пригляделся.

— Неплохо, — хмыкнул он. — За вот это, — он ткнул в кинжалы, — одиннадцать рублей за простой, тридцать пять — с серебряной отделкой. А за пистолет… — он приподнял бровь. — Тут работы много, но вещь добрая, еще и украшена дивно. Пожалуй, пятьдесят пять дам за него.

Мы немного поторговались и сошлись на ста двадцати рублях за все. Я понимал, что это в лучшем случае треть настоящей цены. Но и я не на базаре торговать встал, а к перекупщику пришел.

Я перетянул кошель, чувствуя приятный вес монет.

И тут вспомнил, что это еще не все, чем могу порадовать местного перекупа.

— Игнатий Петрович, — сказал я, — это не все. Еще кое-что привез. Глянешь?

— Ну а что не глянуть, давай уже показывай, — усмехнулся он.

— Вот, — вывалил на стол увесистый сверток. — Серебряные пряжки, пара колец, один перстень, видавший виды. И три ружья, не первой свежести.

Игнатий Петрович сперва взялся за мелочь. Пряжки повертел, прикусил, ногтем по краю провел.

— Серебро настоящее, — буркнул. — Но не новое. Кольца… так себе, зато металл добрый. Перстень… — он поднес его к лампе, щурясь. — Камень простой, недорогой, а работа хорошая.

— Как оценишь, Игнатий Петрович? — я пожал плечами.

— Деньги, деньги… — проворчал он, но уголок рта дернулся.

Он быстро прикинул что-то в уме:

— Двадцать шесть рубликов дам.

Я тут же скривился.

— Да ты меня вчистую на голодный паек посадить хочешь, Игнатий Петрович, — возмутился я. — За такой серебрушный набор и слепой больше даст. Давай пятьдесят.

— Побойся Бога, Гриша! Не нравится — иди к златокузнецам. Ко мне с этим вовсе не по адресу. Я ж честную цену даю. Ладно, пусть будет тридцать рублей.

Я кивнул, соглашаясь.

— Добре, — махнул он рукой. — Давай поглядим пистоли твои.

Я развернул тряпье.

Первое ружье — длинный, потемневший от времени ствол, ореховый приклад с трещиной у шейки. Второе поприличнее, но с подбитым замком. Третье когда-то, видать, было козырным, с резьбой по ложе, сейчас же — поцарапанное, местами орнамент стерт.

Игнатий Петрович оживился.

— Это что у нас… — он взял первое, заглянул в канал ствола, постучал по замку. — Железо еще ходит. Почистить, поправить ложе — жить будет. Пятнадцать рублей.

— Второе… — он взвесил его в руках. — Замок перебрать, но ствол здоровый. Двенадцать рублей.

— А вот третье ты мне почти даром отдашь, — хмыкнул он. — Слишком много с ним возни. Не более пяти рублей дам.

— Даром — это ты любишь, — огрызнулся я. — Ты ж с них еще два ружья соберешь, я-то знаю. Так что давай не притворяйся.

Он коротко рассмеялся.

— Лады, разбойник, — примирительно сказал он. — За все три дам тридцать два рубля. На этот раз без торга казачонок.

— Согласен, — хмыкнул я, махнув рукой.

Мы хлопнули друг другу по ладони, закрепляя уговор. Сто восемьдесят два серебряных рубля перекочевало в мой кошель.

Теперь надо было запасы пополнить.

— Игнатий Петрович, мне бы припасов к моему револьверу Лефоше, пороху, капсюлей… ну и, может, что интересного у тебя появилось, — я положил на стол револьвер.

Два таких же лежало в хранилище, один из которых раньше принадлежал графу Жирновскому. Вот тот светить ни в коем случае нельзя. Приметный он. А вообще над ним нужно поработать: на рукояти щечки поменять — и станет безликим.

— Эх, Гриша, Гриша… — вздохнул мастер. — Помнится мне, ты летом у меня штифтовые патроны к этому чуду брал?

— Было дело. Полторы сотни тогда взял. Да все, почитай, и вышли. Крохи остались.

— Ага, и я помню хорошо. Они мне считай даром достались по случаю. Ну я на радостях их распродал. А потом сунулся заказать— и за голову схватился. Ты, можно сказать, раз в десять дешевле их взял, чем их правильная цена. Они в Москве да в столице по восемь-десять рублей за сотню стоят. А пока к нам довезут — и вовсе шестьдесят-семьдесят рубликов выйдут. Дешевле, казачонок, пистоль твой серебром заряжать.

Я, признаться, обалдел.

— И что мне делать? — спросил я у лавочника.

— Не спеши. Тут, смотри, еще какое дело. На каждом патроне такая шпенька торчит. И коли неаккуратно, например в карман сыпанешь или в простой патронташ сунешь — может бахнуть в самый неподходящий момент. Оружие, конечно, искусно сделали французы, но и беда от него случиться может. Поэтому мой тебе совет: продай ты сей пистоль да возьми себе что понадежнее.

Я задумался. Петрович дело говорит, меня, видимо, ранее Бог берег. Но раз уж я сейчас в лавке стою, то и решать что-то нужно.

— Дело такое, Игнат Петрович, — я достал и положил на стол копию такого же Лефоше.

Револьвер Жирновского так и лежал в сундуке — пока его не «обезличу», продавать никак нельзя.

— Ого, богато живешь, казачонок!

— Ну дык, коли горцы да варнаки всякие, почитай, каждую неделю норовят путь мне перейти — вот и копится добро это.

Игнатий почесал затылок, глядя на меня.

— Вот что я тебе посоветую. Попал мне недавно один интересный капсюльный револьвер. За океаном его, в американских штатах, делают. И это, вроде как, одна из первых моделей. Но по мне — очень недурно сделана, — он положил на стойку револьвер, больше всего напоминавший «Ремингтон» образца 1858 года.

Я помнил, как в прошлой жизни читал про такой в каком-то журнале. Если не ошибаюсь, пиндосы его и в армию, и на флот ставили.

— «Ремингтон»?

— Ага, вроде так называется, — удивился Игнат. — Калибр тридцать шесть сотых. К нему и пулелейка отдельная есть. А самое интересное, что в нем можно барабан менять. Зарядил, значит, ты три барабана, к примеру, и потом не каждую камору заряжаешь, а весь барабан быстро меняешь, коли нужда будет, — он стал доставать пулелейку и три барабана к нему. — Ну и цена за припасы к нему тебя точно в разорение не вгонит. И это не все! — подмигнул мне Петрович.

— Что еще? — вопросительно поднял я бровь.

— Так у меня есть, считай, копия такого — только от Гольтякова из Тулы. Сам, сначала, не поверил, когда в руки взял. Вот, погляди, — протянул он мне другой ствол. — Уж не знаю, как они умудрились, но и барабаны меняются, и работает, кажись, все без изъянов.

Я держал в руках изделие, выполненное русскими мастерами. И правда — талантливо сделали. И когда только успели? А кто его знает…Похоже на штучную работу. Мне-то, по сути, какая разница теперь. Главное, что калибр у них одинаковый. Можно будет работать двумя стволами и за то, что патроны кончатся, лишний раз не переживать.

— Я вот тебе предлагаю все это добро на твои Лефоше сменять, — сказал Игнат, — и еще двадцать рубликов мне накинешь. Твои, и вправду, дорогие игрушки. Я их хорошо офицерам заезжим продам. А местные от таких цен на припас только плюются.

— В деле-то пробовал их?

— Ну а как же, Григорий! Я все, что продаю, проверяю. Иначе никак нельзя в этом деле, понимать надо.

— Уговорил, Игнат Петрович. Заверни оба! И давай капсюлей к ним, пороху получше, да еще для моей винтовки Кольта припасов.

Он попросил меня глянуть на редкую диковину. Я сказал, что она на постоялом дворе и не знаю, выйдет ли сегодня или завтра принести.

— Ты, Игнат Петрович, пригляди мне винтовку дальнобойную, — добавил я. — Моя на коротких дистанциях хороша. Добре палит — только горцы разлетаются. Но это до двухсот шагов. А коли дальше — все, приплыли, разве что криком басурман гонять. Мне бы, знаешь, что приглядеть… «Шарпс», такая, тоже слыхал, с сорок восьмого года в Штатах делают. Коли будет оказия — закажи мне такую.

— Уговор, казачонок, поспрашиваю, — кивнул он. — А сам постараюсь к Степану Михалычу наведаться. Уж больно мне любопытна та винтовочка Кольта.

— Вот и добре!

Я нагрузил припасами из лавки Звездочку и направился на постоялый двор. Жду не дождусь уже, когда господин штабс-капитан Афанасьев приедет — вопросов к нему накопилось много.