Казачонок 1860. Том 2

Глава 15 Ласточкино гнездо

Я смотрел на ствол ружья, направленный мне в грудь. Знакомый ствол — двустволка Степана Михалыча. Только по весне да осени он ей больше по уткам да зайцам щелкал, а не в гостей целил.

— Тише, казак, — донеслось из-за ворот. — Назовись, чьих будешь, да побыстрее.

Голос хриплый, уставший. И нервный — чего за ним раньше не водилось.

— Да своих я, своих, — нарочно не торопясь ответил ему. — Григорий Прохоров. Тот самый, что у тебя летом борщ хлебал. Степан Михалыч, ты ружье убери, а то беда приключиться может.

За воротами наступила короткая пауза. Потом — ругательство вполголоса, щелчок курка, и ствол ушел в сторону. Щель в воротах расширилась. В темноте появился знакомый силуэт.

— Господи Боже мой… — выдохнул хозяин, вглядываясь. — Гришка… живой, значит.

— Есть такое дело, — кивнул я. — Коли не пальнешь ненароком, и дальше такой красивый останусь. Отворяй уже, ради Бога, промок я тут, как собака.

Створки ворот нехотя поползли в стороны. Я подтолкнул Звездочку, и мы въехали во двор.

Он встретил нас какой-то тревожной тишиной. Не слышно ни храпа лошадей, ни стука ведер, ни привычной ругани казачек у колодца, что припоминаю по летнему времени. Только ветер шуршит по углам, да где-то в конюшне коротко фыркнула лошадь. В светелке горел тусклый желтый свет. Занавеска дернулась, будто кто-то спрятался при виде гостя.

— Степан Михалыч, здрав будь, — я спрыгнул с седла. — Это у тебя постоялый двор или оборону крепости держишь?

— И тебе поздорову, Гриша. Время нынче такое, — буркнул хозяин, оглядывая улицу, и поспешно прикрыл ворота. — Вот приходится беречься.

Я заметил, что ружье он из рук не выпускает. Только ствол опустил ниже.

— Что у тебя тут за военный стан? — я хлопнул по шее Звездочку, успокаивая. Она нервно переступала, мотала головой. — В прошлый раз у тебя мир да благодать была. Разве что бабы лаялись, да постояльцы порой чудили.

Степан дернул плечом.

— Эх… — тихо сказал он и махнул рукой. — Заходи, озяб, чай. Там и расскажу.

— Это я с радостью, — кивнул я. — Но сначала сказывай, что стряслось. Вид у тебя, будто на казнь ведут.

Он помолчал, переводя взгляд с меня на ворота, потом на темное окно конюшни. Ружье перекатилось у него в руках.

— Нехорошее дело, Григорий… — наконец выдавил он. — К атаману с ним не могу пойти. И тебя, как ни странно, касается.

— Это как это? — прищурился я. — У станичников, коли беда, весь люд собирается. Ты ж сам летом мне в уши дул, что «один за всех».

— Оно так… — Степан криво усмехнулся. — Да только тут, коль к нашим пойду, меня же первого и повяжут. Гость у меня не простой.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— И, Гриня, гость-то этот именно по твою душу явился.

Я, услышав его слова, только и смог, что рот открыть.

— Это как это — по мою душу? — выдавил я. — Я ж вроде никому пока на горло не наступал.

— Пошли, — отмахнулся Степан Михалыч. — Не на дворе языком молоть.

Он спрятал ружье за спину, но так, чтобы в любой момент подхватить, и пошел по грязи к крыльцу, оборачиваясь и поглядывая на ворота.

Я Звездочку с Ласточкой отвел к конюшне, на ходу бросив:

— Коней моих к своим поставь, ладно? Овса не жалей, они сегодня отработали за семерых.

— Поставим, — кивнул он. — Сейчас Прошку позову…

Он зашел в помещение и крикнул:

— Прошка! Подымайся, коней обиходить надо!

Через пару минут выскочил парнишка, практически моего возраста. Он схватил кружку со стола, сделал пару глотков и помчался к конюшне.

Внутри небольшого зала, где обычно обедали постояльцы, горела лампа, чадя фитилем. За столом никого, лавки пустые.

— Проходи, садись, — Степан показал на лавку. — Сейчас чай налью. Есть будешь?

— А то, кишка кишке бьет по башке, — не задумываясь, выпалил я.

Михалыч только крякнул. Потом хохотнул и почесал затылок:

— По башке его бьет… — пробормотал он и скрылся на кухне.

Быстро принес большую миску еще теплых щей, два куска хлеба, а потом две чашки горячего чаю.

— Давай, Степан Михалыч, рассказывай, — сказал я, налегая на щи. — Кто ко мне тут явился?

— Днем, к обеду, пришел ко мне гость, — начал он. — Кровью залит, околесицу какую-то несет. Не знаю, как сам сумел дорогу найти.

— Что сказал-то?

Степан провел ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Сказал, мол, в пути худо стало, нужен пригляд и покой на день-другой. И что он Григория Прохорова дожидается по делу очень важному, секретному. Вот, — он кивнул на меня и поднял палец вверх.

— Во дает… Надо поглядеть, кто таков, — фыркнул я, пока, не понимая, в чем дело.

— А мне-то откуда знать? — вспыхнул Степан. — Ты ж по Ставрополям шатаешься, у тебя там связи со штабом были. Мало ли, кого ты где послал. Да и здесь, в станице, бают, вы с Волынскими отличились недавно. Ну я-то тебя знаю, дурного от тебя не видел, вот и решил на свою голову схоронить этого бедолагу. А вдруг и правда что-то очень важное.

Я вздохнул:

— И что дальше, Степан Михалыч, не томи, — спросил я.

— Дальше положили его в дальней горнице. Шибко просил никого к нему не пускать, только тебя, коли объявишься. И чтоб, если кто спросит, отвечать, мол, не было никого.

Степан помолчал.

— А через пару часов явились жандармы.

Вот так всегда. Не успел войти — уже начинается веселая жизнь.

— Много их было? — спросил я.

— Трое. Да еще один в штатском рядом мордой кривил. Спрашивали, не останавливался ли у меня проезжий поручик такой-то, — он назвал фамилию, но я ее не запомнил, — или человек на него похожий.

— И что ты им?

— А что я? — развел руками Степан. — Сказал, что люди бывают разные, туда-сюда ездят. Один был, да задержался ненадолго, поел и уехал.

Михалыч скривился.

— Они по двору прошлись, в конюшню заглянули, хотели по комнатам пройтись. Да я сказал, что раз досмотр, то только через атамана Клюева. Это все-таки станица, и правила здесь наши станичные. Они только поморщились да ушли, — Степан пожал плечами.

Я невольно усмехнулся. Картина рисовалась очень знакомая, хоть время и другое.

— И что теперь?

— А теперь по станице слух кто-то пустил, — Степан понизил голос. — Будто в Горячеводской скрывается важный преступник. То ли за измена на нем, то ли участие в каких-то делах против государства. Люди у нас языками любят чесать.

Он наклонился ближе:

— А он у меня тут лежит. И если узнают — снимут шкуру и с него, и с меня, ну и с тебя за компанию. И на кой, прости Господи, я в это ввязался, — он перекрестился.

Я откинулся на лавке, глядя на него.

— А как ты понял, что он по мою душу?

— Так он, как в себя пришел, первое, что сказал — «Прохоров Григорий». Точнее, промычал. Я подумал, бредит. А потом еще говорил чудные слова, еще про тайну и опасность. Но многого было не разобрать.

— А «чудные слова» какие?

Степан помялся.

— «Ласточкино гнездо». Три раза повторил — я запомнил.

Я сразу вспомнил Георгиевск, штабс-капитана Афанасьева, его пристальный взгляд.

«Мой человек может выйти на тебя, — говорил тогда Афанасьев. — Если назовет пароль — „Ласточкино гнездо“, не сомневайся, это он. Помоги ему».

— Имя говорил?

— Алексей, кажется, — Степан поморщился. — Фамилию не расслышал. Либо я чего напутал.

— Алексей, значит… — повторил я. — Пошли, знакомиться будем.

Дальняя горница встретила нас полумраком и запахом крови. Лампа стояла на табурете у стены. Не сильно освещая тесную комнатушку.

На лавке у стены лежал человек. Сверху его частично накрыли старым полушубком, отчетливо виднелась повязка на боку. Лицо белое, с синевой под глазами. Волосы прилипли ко лбу.

— Алексей, — позвал я, присаживаясь рядом. — Алексей, слышишь меня?

Он дернул веками. Губы шевельнулись и только. Я наклонился ближе.

— Говори уже, пока не передумал, — буркнул я.

Взгляд мутный, но цепкий. Он буквально впился в мое лицо, будто сверял с тем, что ему описывали.

— Григорий Прохоров? — еле слышно спросил он.

— Он самый, — ответил я. — Ты, значит, от Афанасьева?

— Ласточкино… гнездо… — прохрипел он, открывая глаза. — Да… Алексей… Лагутин, — выдавил он. — Худо дело, Гриша…

Голос сорвался, он закашлялся, губы окрасились кровью.

— Все, хватит пока разговоров, — я положил ему ладонь на плечо. — Если помрешь у меня на руках, Афанасьев тебе премию не выпишет и со службы погонит. Давай-ка сначала глянем, что у тебя там за художества на боку.

— Степан Михалыч, будь добр, — повернулся я к хозяину. — Надо воды горячей, чистые тряпки и чего покрепче. В смысле — самогон, спирту у тебя не водится. И иголку с ниткой.

— Водка есть, — кивнул он. — Щас принесу.

— Не водка, а самогон давай, — поправил я. — Он у тебя забористее.

Пока он ходил, я аккуратно начал разматывать старую повязку. Тряпки прилипли к ране, Алексей шипел сквозь зубы, но терпел. Я смочил их водой — повязки стали отходить легче.

Рана была пулевая. Пуля вошла в бок, чуть ниже ребер. Выходного отверстия не видать — либо застряла, либо прошла по касательной и все вокруг разнесла. Не пойму. Кожа вокруг посинела и покраснела, местами уже шло нагноение. Запах тоже был нехороший.

— Давно его зацепило? — спросил я, не отрываясь от дела.

— Вроде третий день пошел, — вздохнул Степан, входя с кастрюлей. — В дороге, видимо, перевязали как могли — и ко мне. Я хотел было звать фельдшера, но Алексей энтот сразу сказал, что никак нельзя.

— Как могли… — проворчал я. — Как всегда, через одно место.

В прошлой жизни я такие вещи видел часто. Дать инфекции разгуляться — и она любого поборет, даже богатыря свалит.

Я налил самогон в чашку, обмакнул туда чистую тряпицу и начал медленно отмачивать засохшую кровь, счищая грязь.

— Потерпи, Лагутин, — сказал я. — Иначе долго не проживешь. На вот, держи, — протянул ему деревянную ложку со стола.

— Спасибо… — хрипло усмехнулся он, сжав зубами деревяшку.

Когда рана очистилась, стало видно, что пуля сидит неглубоко, ближе к коже. Повезло: ничего жизненно важного не задело, иначе он до Пятигорска вообще бы не доехал.

— Иглу давай, — протянул я руку.

Степан положил на стол иголку с ниткой.

Я поднес иглу к огню, подержал, чтобы прокалить, потом макнул в самогон.

— Слушай сюда, Алексей, — сказал я. — Сейчас будет очень неприятно. Но если все пройдет как надо, завтра ты уже будешь ругаться, а послезавтра — спорить. Даст Бог, Антонов огонь мимо тебя пройдет, — перекрестился я.

Он едва заметно кивнул.

Когда вытаскивал пулю, Лагутин замычал, и отчетливо был слышен треск деревянной ложки в его зубах.

Шить пришлось долго. Технически я понимал, что делать, но этими руками еще не доводилось, да и местные нитки были грубоваты.

Алексей пару раз терял сознание, потом снова приходил в себя. Один раз ухватил меня за рукав так, что костяшки побелели.

— Жить будешь, спаси Христос, — сказал я. — Не дергайся.

Наконец рану удалось стянуть как надо. Я налил еще немного самогона прямо на шов — Алексей дернулся всем телом, но не вскрикнул.

— Вот теперь завязываем, — сказал я, накладывая чистую повязку.

Степан смотрел на все это со стороны, видно было, как он переживает за Лагутина. По большому счету Алексей для Михалыча — никто, но ответственность, видать, чувствует.

— Ну что, вытянем? — спросил он тихо, когда я закончил.

— Если не дадим ему замерзнуть, не допустим, чтобы тут толпы людей шастали, и Антонов огонь не начнется, — кивнул я. — Организм у него крепкий, но и рана серьезная. Почитай, бочину разворотило.

Я взглянул на Алексея. Тот лежал с закрытыми глазами, но уже дышал ровнее. Деревянная ложка, переломленная пополам, валялась на полу.

— Афанасьев… придет? — одними губами спросил он.

— Даст Бог, послезавтра будет, — ответил я. — Если враги, что тебя прихватили, до него добраться не решат.

Мы вышли в общий зал, оставив Алексея в покое. Степан сразу плеснул себе в кружку самогона на два пальца и залпом выпил.

— Теперь ты понимаешь, почему я к атаману не могу? — тихо спросил он. — Узнают, что я у себя этого прячу — скажут, что я замышляю чего против властей.

— Понимаю, — кивнул я. — Ты пойми, Михалыч. Он на секретную часть штаба работает. И раз за ним такую охоту устроили, значит, Афанасьев раскопал что-то серьезное. И те, у кого рыльце в пушку, никак не хотят, чтобы правда всплыла. Вот и результат, сам видишь, — я прошелся взглядом по дверям, темным окнам, печи. — С атаманом, как Афанасьев прибудет, переговорим, можешь быть покоен. Он у вас казак справный, с умом, все поймет. Но если сейчас рассказать, мы его как бы против официальной власти и закона поставим. Дожидаться Андрея Палыча надо. Дожидаться, Михалыч, понимаешь? Да и слово я ему дал, что помогу человеку его.

Мысленно представил, как сюда войдут жандармы, где встанут, что увидят первым делом.

— Ладно, — сказал я. — Будем менять правила игры.

— Это как?

— Во-первых, никто, кроме нас двоих, не должен знать, что Лагутин у тебя лежит. Ни бабы, ни случайные постояльцы. Поэтому сегодня никого больше не принимай.

— А если кто приедет. Хотя на ночь никого почитай и не бывает?

— Скажешь, что клопов травишь, — пожал я плечами. — Думается, не захочет народ в комнате с отравой ночевать, объедет десятой дорогой. Да и правда ночь уже, думается зря по этому вопросу переживаем.

Степан ухмыльнулся криво.

— А, во-вторых, — продолжил я, — надо придумать такое место, куда и сам черт не догадается заглянуть, если вдруг с обыском придут.

Я посмотрел на печь. Потом — на подполье: люк возле стены, прикрытый половиком.

— У тебя погреб сухой?

— Сухой, — кивнул Степан. — Там картошка да соленья.

— Отлично, — сказал я. — Значит, будем делать Лагутину «Ласточкино гнездо» там, — усмехнулся краем губ.

— Шутки шутками, — зевнул Степан, — но ночь уж на дворе. Ты бы отдохнул, Гриш.

— Отдохнем, когда во двор жандармы вломятся, — буркнул я. — Раз уж про погреб молвил, тянуть нельзя. Завтра может быть поздно.

Степан Михалыч скривился.

— Пошли, — махнул я. — Сначала погреб покажи.

В сенях пахнуло сыростью. Отодвинули половик, подняли скрипучий люк.

Из темной дыры дохнуло прохладой. Запах картошки, капусты, лука.

— Ну, не пещера Али-Бабы, — пробормотал я. — Но пойдет для сельской местности.

Степан опустился первым по приставной лестнице.

Я — за ним, подсвечивая керосиновой лампой.

Погреб оказался небольшим, но чистым. По стенам — дощатые полки, на них ряды горшков, кадушки, мешки.

— Вон там, справа, место есть, — показал Степан. — Можем пару мешков убрать, да доску настелить. Есть у меня подходящие в сарае, и пилить не надо будет.

— Мало, — покачал я головой. — Ему лежать придется не час и не два. Надо, чтоб и не мерз. Тюфяк лучше из соломы под него, да и одеял пару.

Мы еще минут десять переставляли мешки, освобождая угол. Сдвинули кадку с капустой, старый ящик с морковью, вытащили наверх, в сени.

Потом Степан принес широкие доски. Их постелили в углу, поперек кирпичного выступа.

— Лежанка, конечно, не господская, — хмыкнул я. — Но лучше, чем на голой земле. Сверху еще тюфяк положим.

— Одеяла дам, — сразу откликнулся Степан.

— Давай одно потеплее, а одно полегче, — добавил я. — Нам нужно, чтобы он не вспотел и не замерз. Прохладно здесь все-таки, для раненого худо, особенно если жар начнется. Но выхода нет, почитай.

Я осмотрелся еще раз. Низкий потолок, маленькие отдушины под самым перекрытием — воздух хотя бы немного ходит.

— Сойдет, — выдохнул я наконец. — Вот тебе и «Ласточкино гнездо».

— Спать хочешь? — спросил Степан, глядя мне в глаза.

— Хочу, — честно сказал я. — Но сначала Лагутина перетащим. И все следы в горнице уберем.

Алексей лежал так же, как мы его оставили. Только дыхание стало глубже, ровнее.

— Лагутин, — тронул я его за плечо. — Алексей, очнись.

Он застонал, шевельнулся, открыл один глаз.

— Опять… резать будешь? — хрипло поинтересовался он.

— Нет, — усмехнулся я. — На этот раз только перевозка. Надо тебя в укромное место спрятать, пока сюда друзья твои закадычные не явились.

— Куда… еще? — спросил он, пытаясь приподнять голову.

— В погреб, — честно сказал я. — «Ласточкино гнездо» приготовили, все как ты и просил.

Он даже попытался ухмыльнуться, но вышло криво.

— Похоже, выбора нет, — пробормотал Алексей.

— Вот и добре, — подытожил я. — Степан, бери за плечи болезного. Только аккуратнее, шов свежий. Я ноги буду придерживать.

Поднимать его было тяжело. Надо было держать так, чтобы рана не открылась.

— Раз, два, взяли, — скомандовал я.

Алексей застонал, но зубы стиснул. Пару раз дыхание сбивалось — тогда я останавливался и ждал, пока Алексей придет в себя.

— Еще немного, — ворчал я. — Терпи.

До сеней дотащили кое-как. Люк в погреб уже был открыт, лестница поставлена.

— Михалыч, ты вниз первым, — велел я. — Встанешь, руки приготовь. Я тебе его спускать буду. Только смотри, не урони.

— Да не уроню я, не баба на сносях, чай, — проворчал Степан и спустился.

Я, стоя на коленях, удерживал Лагутина за плечи. Он выдохнул сквозь зубы:

— Ну ты и изувер, казак…

— Ежели не понравилось, потом жалобу в канцелярию напишешь, — отозвался я. — А теперь давай, пошел.

Мы понемногу спустили его вниз, Степан подхватил. Потом и я сам слез по лестнице.

На досках разместился тюфяк, набитый свежей соломой. Уложили Алексея на эту лежанку, сверху набросили одеяло.

— Ноги прикрой, — сказал я, — а грудь пусть дышит. Тут и так прохладно.

Он смотрел в потолок мутным взглядом.

— Спасибо… — прошептал он. — Если выживу, Гриша, не забуду.

— Куда ты денешься, Лагутин, — отмахнулся я.

Лицо у него уже чуть порозовело, но боль никуда не делась. Он дернулся, еще раз застонал — и отключился, провалившись в сон. Я на всякий случай потрогал шею, проверяя пульс. Он был ровный, хоть и учащенный.

— Жив, — сказал я тихо.

— Давай, Михалыч, немного осталось, — добавил я.

Минут двадцать мы с ним носились между залом, комнатой и сенями. Старые окровавленные повязки скинули в печь — скоро они сгорят вместе с мусором. Пол протерли горячей водой с золой. Я сам работал тряпкой, чтобы пятен не осталось и запах не стоял.

— Вон, в углу еще, — показал я. — Если жандарм глазастый попадется — может и прицепиться.

— Да чтоб им… — буркнул Степан, но проверил все еще разок.

Когда закончили, в горнице осталось только слабое амбре лекарств да самогона, но крови видно не было. Открыли ставни, чтобы хорошенько проветрить.

— Сил нет, — честно признался он. — Словно вола таскал на плечах по станице.

— Это да, Михалыч. Спасибо тебе, большое дело сделали. Я в долгу не останусь.

Степан ничего не ответил, только кивнул, потерев натруженную раненую ногу.

— Чаю бы, — добавил я. — Горячего. И поспать. Я же с Волынской, почитай, более суток назад выехал, да и дорога была нелегкая, глаза слипаются.

— Щас, — Степан поднялся, налил из самовара. — Пей, горячий еще. Сейчас похлебать принесу.

Чай и правда был горячий. Тепло растеклось по груди. Я машинально достал часы — свои трофейные, с латунной крышкой. Щелкнул, глянул на циферблат.

— Почитай пять утра, — пробормотал я.

— Спи хоть цельный день, Гриша, — попытался ободрить Степан.

— Дай Бог, — зевнул я. — Комната, думаю, уже проветрилась. Надо окно закрыть, а то околею.

Мы еще раз прошлись, проверили, нет ли следов от Лагутина. И я наконец позволил себе снять сапоги и присесть на кровать в маленькой комнате, где прежде лежал Алексей.

— Гриш, — заглянул он в дверь. — Если что… разбудить?

— Угу. Коли пожар — ну или гости нежданные, — буркнул я, закидывая руку под голову.

— Понял, — кивнул он и исчез.

Я успел только подумать, что подушка у него как кирпич, и провалился в сон.

Проснулся от звука. Сначала почудилось во сне, будто кто-то лупит кувалдой по железу. Потом сон ушел, и удар повторился уже в реальности. Глухой, тяжелый стук в ворота.

Я рывком подскочил с кровати. Пару секунд не понимая, где нахожусь — видимо, накопившаяся усталость сказывалась. Потом вспомнил: Пятигорск, Горячеводская, постоялый двор, Лагутин в погребе.

Стук повторился, уже настойчивее. Где-то в сенях зашаркал Михалыч, натягивая сапоги.

— Кто там, леший вас дери? — донеслось его сонное бурчание.

Я уже был на ногах, натягивал сапоги, когда услышал чужой громкий властный голос:

— Отворяй, хозяин!