Казачонок 1860. Том 2

Глава 5 Тепло дома и холод стали

Я широко улыбнулся, глядя на родных, а еще шире, когда перевел взгляд на навес для лошадей. Под ним стояла Звездочка. Кобыла, видать, узнала меня: водила ушами, фыркала, била копытом.

Недовольная. Из Георгиевска-то я на Ласточке приехал.

— Ну здравы будьте, родимые, — сказал я, подходя ближе.

Едва слез с Ласточки, как Аленка уже тут — вцепилась, обняла. Почти сразу примчалась мелкая и повисла у меня на ноге. Я подхватил Машеньку на руки, поцеловал. По щекам Аленки потекли слезы.

— Гришка! — захлебываясь, выдала она. — Живой!

— Вроде того, — улыбнулся я. — А ты давай заканчивай тут вселенский потоп разводить.

Дед стоял чуть поодаль, опершись на клюку. Лицо суровое, как всегда, только глаза выдали облегчение. Я подошел, опустил Машку на землю и обнял деда.

— Живой, значит, — подвел он итог. — И слава Богу.

Аленка стояла сзади, теребила подол, будто до конца не верила. Потом подошла и еще раз обняла.

— Знаешь, как мы переживали⁈

— Чего это? — поинтересовался я.

— Так Звездочка без тебя неделю как вернулась, — всхлипнула она, — что нам было думать? Яков же со Степаном только два дня назад прибыли. Вот они и рассказали, что ты жив и здоров. Мы места себе не находили все это время.

— Трофим? — уточнил я.

— Вчерась схоронили, — сказал дед, тяжело вздохнув.

— Дед, Трофим меня от пули спас, телом закрыл.

— Знаю, Гриша. Яков заходил, рассказал.

— Семья большая у него?

— Дык, жинка осталась, трое ребятишек, мать старая. Хата их на другом конце станицы.

Я только вздохнул. Надо обязательно навестить жену Трофима, помочь. Нелегко теперь будет ей без мужа. Ну ничего, не оставим в беде.

— Здрав будь, Аслан, — кивнул я горцу.

— И тебе поздорову, Гриша, — ответил он коротко, подошел и протянул руку.

Рукопожатие было крепким. Выглядел он гораздо лучше, чем перед моим отъездом в Ставрополь.

— Гриша, — позвала меня Алена.

Я перевел на нее взгляд. Та только с улыбкой мотнула головой в сторону коновязи, где стояла и возмущалась, фыркая и переставляя копыта, Звездочка.

— Ну что, родная? — подошел я к кобыле, протягивая сухарь. — Смогла дом найти? Ну и добре, — погладил ее по шее.

Лошадь приняла угощение и тотчас успокоилась.

Со стороны ворот услышал окрик лавочника.

— Иду, Маркел Петрович!

Я отошел к воротам. Мы вместе с торговцем сняли мои покупки с телеги и попрощались. Еще раз поблагодарил его за помощь.

— Что это, Гриша? — разглядывая тюки, спросила Аленка.

— А то. Как же я без гостинцев вернусь, — улыбнулся я.

— Для нас?

— Для кого ж еще, — усмехнулся я.

— Подарки! — радостно пискнула Машка, снова вцепившись мне в ногу.

Я развязал ближайший узел, порылся, вытащил маленькую деревянную коробку.

— Иди сюда, воробей, — позвал я.

Машка подлетела. Я открыл крышку, достал тряпичную куклу: аккуратное личико, нарисованные глаза, ленты в косах.

— Это тебе.

Она замерла, уставившись, будто на чудо.

— Моя?

— Твоя.

Машка прижала куклу к груди и запрыгала от радости.

Я вытащил из тюка аккуратный сверток, развернул — теплое платье и новый платок.

— Гриш… — только и ахнула Аленка, проведя пальцами по вышивке.

Она вспыхнула, прижала платье к себе и убежала. Через пару минут выскочила обратно. Платье сидело как влитое: талия по ней, подол до щиколотки, по краю — узор. Платок пока просто накинула на плечи.

— Ну? — спросила она, теребя край.

— Вот теперь хоть на ярмарку, — хмыкнул дед.

— Добре, Алена, — отозвался я.

— И мне, и мне покажи! — Машка тут же завертелась вокруг.

— Тебе тоже есть, егоза, — успокоил я.

Нашел сверток поменьше, подал Машке.

— Ого… — только и выдохнула мелкая.

На руках у нее оказался шерстяное платье потеплее, горчичного цвета, и простые кожаные башмачки.

— Это… мне?

— Тебе. Кому ж еще. Давай примеряй.

Машка, визжа, умчалась в хату.

Я повернулся к деду. Тот старательно делал вид, что его все эти тряпки не касаются.

— А это тебе, деда, — сказал я, вытаскивая тяжелый сверток.

На руках — полушубок из овчины.

— Вот, теперь зимой бока не отморозишь.

Я помог деду надеть обнову. Он провел ладонью по меху.

— Мягко, — признал он.

— Вот еще, — достал темно-синий суконный кафтан и папаху с поясом.

— Ой, Гришка, куда мне на старости?

— Носи, деда, — улыбнулся я.

Из хаты выбежала Машка в новом платье и башмачках.

— Смотри, Гриша! Я как барышня! — закружилась она, чуть не упав.

Почти час мы примеряли обновы — целый праздник вышел. Потом Аленка накрыла на стол, сели обедать. Я к чаю достал пряники и пахлаву — девчата пищали от восторга.

— Ну, Гриша, рассказывай! — внимательно посмотрел на меня атаман Строев.

— Да что рассказывать? Вам Яков уже, наверное, все поведал.

Атаман, тем не менее, велел выкладывать все в подробностях. Скрывать было нечего. Я рассказал, что происходило у Жирновского, как навещал Афанасьева в лазарете Георгиевска. Добавил, что граф может похлопотать и отправить штабс-капитана в отставку.

— Да, дела… — хмыкнул атаман.

— По всему видать, граф этот был связан с нашим Костровым, Лещинским и горцами. И он единственный, кто смог выпутаться из этой истории почти без потерь. Думаешь, вернется?

— Не знаю, Гаврила Трофимыч. Либо сам приедет следующей весной, либо кого отправит. Подставляться тоже, наверное, не захочет. Но думается мне, что больше в Волынскую он не сунется.

— Отчего же?

— Так станиц на линии много, почти любую выбирай. Мы ведь их случайно раскрыли. И снова это сделать можем. Им зачем рисковать? Выберут другую, да и забудут про нас.

— Да, кажись, прав ты, Гриша. Надо бы отписать в штаб по этому поводу.

— Ну, это как водится, Гаврила Трофимыч.

— Кто же это, интересно, готов приплачивать непримиримым, чтобы те набеги устраивали? — прищурился атаман.

— Ну, тут все и так понятно, — ляпнул я.

— Чего это тебе понятно, малец? — усмехнулся Строев.

— Да англичане или французы. Больше и некому.

Атаман даже крякнул.

— Ну, смотрите сами, Гаврила Трофимыч, — пришлось продолжать. — Война с ними только недавно кончилась, и десяти лет не минуло. А тут Россия на Кавказе крепче встает. Не по душе им это. Вот и будут нам гадить, где могут.

— Гриша, ты где такого набрался? — реально удивился атаман.

«А я и правда что-то разошелся. Откуда малолетнему казачонку такие геополитические выводы делать? Черт меня дернул», — подумал я.

— Да кое-что сам домыслил, кое-что от Афанасьева слышал, да в Ставрополе в трактире разговоры шли, — начал выкручиваться я.

— Ну… гм-гм… В общем, ты прав. Покою нам тут не видать, — на минуту задумался Строев. — Ты это давай, хватит уже влипать, Гриня. А то пока проносило, но с удачей играть не след. Хату до ума доводи, хозяйством займись.

— Да я ж только с радостью, Гаврила Трофимыч. И вот долг принес, — я положил на стол мешочек с монетами.

— И откуда же, позволь спросить?

— Да я…

— Говори уже! — потребовал атаман.

— В Георгиевске повстречал татей, что отца убили, ну и вот, — кивнул я на деньги.

— Во дела… А что, нельзя было на них казаков вывести, самому надо было?

— Так вышло, Гаврила Трофимыч, да и личное это. Надо было ответить варнакам.

Атаман только крякнул, убрав деньги со стола, не пересчитывая. Я встал, попрощался и вышел на крыльцо. Вроде этот вопрос уладился. Долги перед станичниками закрыты.

Хата Трофима стояла на другом конце станицы. Сруб на каменном фундаменте, крыша застелена дранкой, в огороде порядок. Во дворе хлопотала вдова в черном платке. Рядом крутились дети. Двое мальчишек, погодки лет пяти-шести, и постарше девчонка, лет девяти, тянула к колодцу ведро, косясь на братьев.

Я остановился у калитки. Женщина повернулась ко мне. Лицо усталое, под глазами тени.

— Молитвами святых отцов наших, хозяюшка, — сказал я, ступая во двор.

— Аминь, Григорий, — негромко ответила она. — Узнала.

Это была вдова Трофима, Пелагея Ильинична Колотова. Я ее раньше в станице видел, конечно, но вот так, разговаривать не приходилось.

Мальчишки сразу замолкли, уставились на меня с интересом. Девчонка шагнула ближе, рассматривая внимательно.

— Проходи, Гриша, — сказала вдова, вытирая руки о передник.

Я подошел почти вплотную, остановился, не зная c чего начать.

— Я к вам… — начал я и запнулся.

Слова застряли поперек горла. Она только кивнула.

Села на лавку у стены хаты, показала мне на другое место:

— Садись.

— Я постою, — покачал я головой.

— Рассказывай, Григорий, — тихо сказала она. — Как он…

Я вдохнул и рассказал все. А особо — как Трофим за меня смерть принял.

— Он меня телом закрыл, — сказал я. — Если бы не он, тут бы сейчас я перед вами не стоял.

Голос предательски дернулся, я кашлянул.

Пелагея слушала внимательно. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Когда я замолчал, она вдруг поднялась, подошла вплотную, посмотрела прямо в глаза, а потом просто обняла. По щеке у нее тихо потекли слезы.

— Не вини себя, Гриша. Трофим был воином, такая уж казачья доля.

Я только кивнул, слов не находилось.

— Пелагея Ильинична, — сказал я, отступая на шаг, — пока я жив, вы без помощи не останетесь.

Она подняла взгляд.

— Ты мне тут… — попыталась подобрать слово, махнула рукой.

— Если в чем нужда будет вам или деткам, завсегда обращайтесь.

Она хотела что-то возразить, потом только вздохнула:

— Спасибо, Гриша.

— Это вот детям, — добавил я, протягивая сверток.

Развязал полотняную тряпицу. Там были пряники. Глаза у мальчишек сразу загорелись, девчонка тоже улыбнулась.

— Спасибо, — кивнула Пелагея, приняв угощение.

Она уже было повернулась к дверям.

— Может, к столу? — спохватилась.

— Спасибо, не сегодня, — покачал я головой. — В следующий раз.

Я попрощался и направился домой. На этот вечер у нас был намечен отдых.

В бане собрались мужской компанией. Пришел сосед Трофим Бурсак с Пронькой, Сидор, Яков и Степан. Мирона плотника и Ефима печника в этот раз не было — все в работе. Звал Аслана, но он отговорился не до конца зажившими ранениями. Посидели и погрелись отлично. Дед тоже присоединился ненадолго.

Станичники с интересом расспрашивали о случившемся под Георгиевском. Мы, сглаживая острые углы, рассказали, что могли. Станица — та же деревня: на одном конце чихнули, на другом здоровья желают. Ничего не утаишь.

С Яковом договорились продолжать наши тренировки. Он только начал меня учить, как вся эта вакханалия закрутилась, а теперь самое время вернуться.

Утро началось с тренировки. Ко мне присоединился Пронька, который, как оказалось, все время, что я отсутствовал в станице, занимался. Выносливость прокачал знатно: бежал наравне со мной или даже пошустрее. Возможно, из-за длины ног, а возможно, просто благодаря регулярным занятиям. На турнике тоже отлично себя показал. Договорились, что по возможности будем каждое утро повторять.

Пришел Сидор, с которым мы еще с вечера сговорились. Этот здоровяк должен был начать копать ледник. Как раз до холодов успеть. Сентябрь-то считай уже вышел. Днем еще солнышко греет, а вот по ночам уже чувствуется.

Договорившись с Сидором по разметке будущего ледника и выдав инструмент, я оседлал Звездочку и покатил на выселки к Семену Феофановичу Турову. Надеюсь, мастер меня не прогонит. Занимался-то я у него регулярно, но до того, как в Ставрополь уехал. Перерыв вышел большой.

Выселки Семена Феофановича стояли в стороне от станицы. Пара хат, покосившийся сарай, маленький сад, а дальше — бугристое поле, порезанное балками. За ним поднимались темные холмы, и в дымке виднелась гряда Кавказских гор.

На дворе Турова ничего не изменилось. Чурбаки для рубки, вкопанные колья, на веревках подвешены пучки соломы, выбитая ногами до пыли площадка.

Я спрыгнул со Звездочки у плетня, повел кобылу к колодцу. Не успел ведро опустить, как дверь хаты скрипнула.

На крыльцо вышел сам хозяин. Сутулый на первый взгляд, сухой, седой, в простой выцветшей рубахе, подпоясанный ремнем. На ремне — нож, в руке — шашка без ножен.

— Здорово дневали, Семен Феофанович, — сказал я, отпуская повод.

Он посмотрел на меня прищуром, перевел взгляд на лошадь, на мою одежду. На лице мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Слава Богу, Гришка, — хмыкнул он. — Слыхал, пришлось тебе пострелять.

— Было немного, — пожал я плечами. — Вот, если не откажешь, хочу дальше науку твою перенимать. Перерыв большой вышел.

— Перерыв, говоришь, — он сошел с крыльца. — Перерыв — это когда два дня шашку в руки не брал. А то, что у тебя вышло, — это считай уже заново начинать.

Он подошел ближе, хлопнул ладонью по плечу. Рука у старика была тяжелая.

— Жив остался — уже добре, — подытожил он. — Ладно. Раз приехал — не выгоню. Сначала разомнемся, а там посмотрим, не растерял ли ты все, чему я тебя учил.

Я отвел Звездочку к коновязи, расседлал кобылу и вернулся на площадку.

— Круг по двору, — показал Туров. — Бегом. Пока не скажу — не останавливайся.

Как и раньше, все началось с разминки. Пока Феофанович не решил, что достаточно, я только и делал, что бегал, приседал, прыгал, кувыркался, отжимался.

Объяснять, что с утра я уже успел себя «разогнать», смысла не было — характер учителя я уже знал.

— Хватит.

Я встал, переводя дыхание. Рубаха прилипла к спине.

Он протянул мне деревянную палку, приблизительно по длине шашки.

— Стойка, — велел. — Как я тебе показывал.

Я встал лицом к нему. Левая нога чуть вперед, правая назад, пятки не на одной линии, колени подпружинены. Плечи расслаблены, палка — под углом, кончик смотрит чуть ниже его горла.

— Помни: ноги — первое, руки — второе, сталь — третье. Пока ноги не работают — толку от шашки чуть.

Он сделал подшаг ко мне, легко, словно просто перетек. И в этот же миг его палка стукнула меня в кисть.

Я поморщился.

— Видал? — спросил он. — Опять руки. Держи так, будто горящую головешку несешь. Выше поднимешь — обожжешься. Ниже опустишь — уронишь.

Я поправил хват, чуть подтянул локоть к корпусу.

Мы прошли несколько простых связок. Шаг вперед — удар. Шаг назад — отбив. Поворот корпусом, шаг в сторону.

Туров, как всегда, делал только короткие замечания. Через какое-то время я отступил, вытирая рукавом пот.

— Семен Феофанович, — сказал я. — А обоерукому бою мы будем учиться?

Он дернул усами.

— Ага. Когда ты одну шашку лучше бабы держать научишься.

Не знаю, на кой мне эта наука. Но вот когда брал в руки две родовые шашки — ту, что пришла со мной из прошлой жизни, и ту, что дед Игнат уже здесь передал, — то чувствовал какую-то связь. Будто обе были продолжением меня. Просто интуитивно чувствую, что должен овладеть ими на достойном уровне. Хотя скорострельность оружия растет. Уже через два года Ричард Гатлинг запатентует свою «карусель смерти». Но вот чуйка, что ли велит и белое оружие не забывать.

Он подошел к стене сарая, взял две шашки в ножнах. Сразу как будто распрямился. Ни следа сутулости, ни старости.

— Смотри, — сказал он. — И думай, это главное.

Он сделал шаг вперед. Правый клинок описал дугу сверху вниз, левый в то же время ушел в сторону, как щит. Потом он провернулся на носке, почти не двигая пятками, и уже стоял ко мне под углом. Еще шаг — и оба клинка прошли по воздуху крест-накрест.

Я ясно представил, как в этом кресте рубиться чужая шея или отсекается рука. Все движения были органичными, сливались в единый танец. Я не заметил ни одного лишнего взмаха, все складывалось в единый гармоничный рисунок боя.

Левый клинок прикрывает корпус, правый «ищет» цель — то в шею, то в ногу, то в кисть условного противника. При этом ноги работают как бы отдельно: короткие шаги, полушаги, переступания, уход в сторону. Больше это похоже на перетекание по земле.

Через пару мгновений я поймал себя на том, что рта не закрываю. Шестьдесят лет казаку, а двигается так, будто ему двадцать.

— Понял? — остановился он наконец.

— Если честно, нет, — сказал я. — Как такое запомнить?

— И не пытайся, — отрезал он. — Тебе рано. Пока думать наперед не научишься, даже начинать не станем. А на это может и год уйти, и пять, от тебя многое в этом деле зависит. Учись, Гриша, головой думать. Давай, хватит на сегодня, прощевай!

— Спаси Христос за науку, Семен Феофанович, — поклонился я мастеру и стал собираться домой.

Жить бы дальше тихо, хозяйством заниматься… Вот только у меня так никогда не выходило.