Казачонок 1860. Том 2

Глава 23 Ноябрьские встречи

Наступило 25 ноября 1860 года. Градусника у нас, понятное дело, нет, но по ощущениям днем градусов пять тепла. Ночью уже прихватывает всерьез: по утрам земля звенит коркой. Зима подбирается. Скоро можно будет ледник набивать.

— Гриша, — сказал дед за завтраком, — Семен Тарасов заглядывал, пока ты вокруг станицы носился.

— Чего хотел?

— Просил, чтобы ты сегодня зашел, коли получится.

— Случилось что?

— Не похоже. Поговорить, видать, хочет.

— Добре. Схожу, мне не трудно.

К обеду я уже шел к дому Тарасовых.

— Здорово дневали, хозяева! — крикнул я.

Выглянул Семен.

— Слава Богу, Гриша, — кивнул он. — Проходи в хату, поджидали тебя.

— Марфа! — окликнул хозяин в сторону избы. — Гостя встречай.

На пороге показалась казачка средних лет: румяная, в чистом переднике, с внимательным, добрым взглядом.

— Ох, батюшки… — всплеснула руками. — Проходи, проходи.

Устинья стояла у печи, с рушником в руках. Щеки розовые, глаза живые. И главное — взгляд уже не тот затравленный, что был раньше.

— Здорово живете, Устинья, — сказал я, улыбаясь. — Как здоровьице?

— Слава Богу, Григорий, — ответила она и чуть смутилась.

— Садись, Гриша, садись, — засуетился Семен. — Марфа, неси на стол.

Пока хозяйка хлопотала, Семен заговорил, будто давно готовился.

— Мы тебе, Григорий, спасибо сказать хотим, по-человечески. Ты, может, и не понимаешь, какое дело для нашей семьи сделал.

Он глянул на дочь, потом снова на меня.

— Дядька Семен, будет вам, — отмахнулся я. — Говорено уже: старое поминать не станем.

Марфа поставила тарелки, хлеб, кружки. Мы принялись за щи. И тут в дверях показался еще один гость.

Высокий, плечистый парень, лет под двадцать, может, чуть больше. Темно-серая черкеска, волосы приглажены. Вошел — и на полшаге запнулся, увидев меня.

— А вот и Егор наш, — оживился Семен. — Леднов. Из Боровской. Жених Устиньи.

Парень кивнул.

— Здрав будь, казачонок, — сказал он. — Слыхал про тебя.

— И тебе поздорову, Егор.

Устинья улыбнулась — тихо, но так, что сразу ясно: за спиной у нее теперь есть опора.

— В общем так, Григорий, — продолжил Семен. — С Егором уговорились: осенью будущей свадьбу сыграем.

— Ну и слава Богу, — сказал я искренне. — Пусть у новой семьи все сложится.

Егор чуть подался вперед.

— И от меня благодарность прими, Григорий, за спасение моей суженой.

— Ладно вам, — махнул я рукой. — Мира вашему дому.

Посидели еще немного, поговорили о хозяйстве, о предстоящей зиме. Когда я поднялся уходить, Марфа сунула мне в руки узелок.

— Возьми, сынок. Игната Ерофеевича угостишь. И поклон от нас большой.

— Заходи, Григорий, — добавил хозяин. — И на свадьбу вас с дедом позовем.

— Спаси Христос, дядька Семен.

Вышел во двор — и на душе стало спокойнее. Хорошо, что Устинью пристроили. После того, как у горцев побывала, иной раз и родня нос воротит. А тут, гляди, по-людски все вышло.

От Тарасовых я намерился заглянуть к Колотовым. По пути заскочил в лавку: взял сахарную голову, отрез ситца, чая душистого да кусок мыла.

Во дворе Колотовых увидел хозяйку.

— Здорово дневали, Пелагея Ильинична.

Пелагея стояла в черном платке. Лицо утомленное, но глаза живые — значит, главное уже выревела раньше.

— Слава Богу, Гришенька, — сказала она. — Проходи в дом.

В хате было чисто. Печь топилась, а детей почему-то не видать — убежали, наверное, куда-то. Я снял папаху, сел на край лавки.

— Как поживаете, Пелагея Ильинична?

Она только плечами повела.

— Спаси Христос. Твоими молитвами, Гришенька. Жить-то надо… детей поднимать.

Я кивнул и подал узел.

— Вот гостинцы вам. Приберите, хозяюшка.

— Ну зачем ты…

Я положил на стол пять рублей серебром.

Она сразу напряглась.

— Это еще что такое?

— Пелагея Ильинична, — сказал я спокойно. — Берите. И отказываться не вздумайте. Не обижайте.

Она тяжело вздохнула, покачала головой. Я поймал себя на том, что голос срывается, и заставил постарался говорить ровно.

— Если бы не Трофим, меня бы сейчас просто не было. Поэтому деткам его помочь это святое.

Она опустила глаза. Я подтолкнул монеты к ней. Пелагея долго молчала.

— Трофим… — тихо сказала она. — Эх…

Помолчала и наконец взяла деньги. Внутри этой сильной женщины видимо шла борьба. Не укладывалось у нее в голове, что по сути дела обычный казачонок подросток, не так уж сильно по возрасту отличающийся от ее собственных детей проявляет такое участие в ее жизни. И не только на словах но и на деле.

— Ладно. Коли настаиваешь — лишними не будут. Приодену мальчишек к зиме.

— Вот и добре.

Я поднялся, одел папаху.

— Ладно, Пелагея Ильинична, — сказал я. — Не буду больше от дел отвлекать. Если какая нужда будет, всегда говорите. И не тяните с этим, я от своих слов отказываться не собираюсь.

— Спаси Христос, Гришенька, — ответила она.

От Колотовых до дома добрался, когда уже был час дня. Подходя к нашему двору, заметил Якова: шел навстречу, вел под уздцы коня.

— Здорово дневали, Яков Михалыч! — улыбнулся я.

— Слава Богу, Гришка! — хохотнул пластун. — А я с приветом к тебе.

На нем была привычная потертая черкеска, поверх — теплушка на меху. За плечами котомка. Лицо обветренное, но довольное. Щерился, будто кот ведро сметаны съел.

— Откуда ветром приветы принесло? — спросил я.

— Из Пятигорска, откуда ж еще, — ухмыльнулся он. — Семен Феофанович посылал. И не только он.

Я глянул на седло: к луке был привязан сверток.

— Это у тебя приветы, Яков Михалыч? — кивнул я на сверток.

— Они вестимо, — с каким-то особым удовольствием сказал Яков.

— Здорово дневали, Игнат Ерофеевич! — громко поздоровался Яков.

— Слава Богу, Яков, — дед выпрямился, вытирая руки о полы телогрейки. — Ты то откуда взялся?

— Да вот, с Пятигорска, с оказией. Гришке кое-чего отправили.

— Проходи в хату, пластун, — махнул дед. — Чаю попьем, прохладно нонче.

— Ну, распечатывай, хозяин, — усмехнулся Яков, протягивая мне сверток. — Мне и самому любопытно.

Я аккуратно развязал узлы. Внутри оказалось ровно то, что я заказывал у шорника: широкий пояс, ремни через плечи, кобуры с клапанами, подсумки помельче для барабанов. Видно, что было сделано добротно и с душой.

— Вот это да… — выдохнул я и стал одевать разгрузку на себя.

— Это что за такое? — недоверчиво спросил дед, тронув один из плечевых ремней. — Опять твои выдумки?

— Какие выдумки, дед, — ответил я. — Обычные ремни. Только так сшиты, чтобы в бою сподручнее.

Сначала затянул широкий пояс, потом перекинул через плечи два ремня. Яков помогал — подтягивал пряжки, оглядывал со стороны, да поправлял.

— Во, глядите, — сказал я, когда все встало как надо.

На груди легла первая кобура, чуть наискось. Под правую руку на боку — вторая.

— Сюда пойдут два моих новых револьвера, — пояснил я и не удержался от улыбки.

Ниже висели подсумки под барабаны и еще один — под винтовочные припасы.

— Здесь — запасные барабаны. Тут — патроны или капсюли. А вот тут, — я тронул широкую сумку сзади на поясе, — мелочевка. Кремень, кресало, холстина… мало ли. Рану перетянуть — тоже надо чем. И флягу вот сюда цеплять.

Яков смотрел, не скрывая восхищения.

— Это ж… — он поискал слово. — Удобно. И в седле болтаться не должно. И если по горам лазить — сподручно.

— В том и смысл, — кивнул я. — Для дела удумал.

Дед буркнул, но без злости:

— Раньше, бывало, одна шашка на ремне да кисет за пазухой — и ничего, до старости дожили. А ты, Гришка, навесил на себя… будто на ярмарку собрался, эх.

— Дед, — усмехнулся я. — Ты сам мне говаривал: в бою все по уму делать надо. Вот я по твоей науке и живу.

Дед крякнул, махнул рукой, но спорить не стал. Я полез в узел дальше.

Достал револьвер Ремингтон и барабаны к нему. Он как влитой вошел в кобуру на груди, барабаны легли в подсумки идеально. Второй, тульский Готлякова, ушел в другую кобуру — на бок, под правую руку.

— Ох ты… — только и выдохнул Яков. — Вот это дело.

Аслан уже успел сунуться в хату и присвистнул.

— Да с такой артиллерией, Гриша, ты любую банду разгонишь.

— Вот гляди, — я быстро выдернул из нагрудной кобуры Ремингтон и в несколько движений поменял барабан, затем навел его в пустой угол хаты, — раньше было у меня шесть выстрелов, а с этой придумкой будет аж восемнадцать на каждый пистоль.

Я только улыбнулся. Снял с себя разгрузку, положил на стол и принес свой трофейный Кольт Нэви. Пользовался им мало, но видел, как Яков на револьверы глядел — как ребенок на пряник.

Положил Кольт перед ним.

— Владей, Яков Михалыч. Револьвер надежный.

Яков замер, будто боялся дотронуться.

— Да ты… чего… — начал он, потом осекся.

— Подарок. За науку твою. За то, что плечо всегда подставляешь, в трудную минуту.

— Ну, Гриша ты и дал… — тихо сказал он, беря Кольт в руки. — Благодарствую.

— Вот и ты туда же, — крякнул дед.

— Дедушка, — вмешалась Аленка. — Не ворчи. Пойдем чай пить.

Дед глянул на нее, прищурился и усмехнулся в усы.

— Цыц, девка.

— Чуть не забыл, — сказал Яков. — Это еще от Игнатия Петрова.

Я взял письмо от оружейника, пробежался глазами. Писал, что винтовку Шарпс достать оказалось непросто, но дело сладилось. В декабре должны привезти в Пятигорск.

— Что там? — не выдержал дед.

— Пишет: нашел винтовку. В декабре привезут.

— Еще одна железяка… — вздохнул дед. — Ты когда-нибудь угомонишься?

Мы с Яковом расхохотались.

К вечеру, когда уже темнеть начало, во двор вошел посыльный от атамана.

— Здравы будьте, хозяева. Прохорова Григория атаман требует: поутру явиться.

Мы с дедом переглянулись. Я пожал плечами.

— Ишь ты, — протянул старик. — Ты там ничего опять не учудил?

— Да вроде нет, — буркнул я.

Утром встал чуть раньше обычного. Шашку повесил на пояс, а перевязь с кобурами решил не надевать — не хотелось с порога объясняться Гавриле Трофимычу.

У атамана Строева было тихо. Он встретил меня без лишних слов.

— Здорово ночевали, Гаврила Трофимович.

— Слава Богу, Григорий. Садись.

Я устроился на табурете у стола.

— Дело есть, Гриша. Только не для лишних ушей, — он понизил голос. — От знакомца твоего, Андрея Палыча Афанасьева, записочка пришла. Точнее от его человека.

Я молча кивнул.

— У него в соседней станице соглядатай есть. Высматривает возможных предателей, как мы и уговаривались. Афанасьев сейчас в Ставрополе, вот сюда известие и привезли. В Боровскую прибыли люди странные. Назвались инженерами-рудознатцами. Груз какой-то при них. И в горы собираются.

— Так, а дело-то в чем? — уточнил я. — Ну съездят, камушки поищут.

— Мало ли, — согласился атаман. — Ведут себя больно чудно. И на инженеров этих не похожи.

Он помолчал, прищурился.

— Мне бы самому глянуть. Да так, чтобы и атамана Боровской не насторожить, понимаешь? Линейцев туда не пошлешь — наших там всех наперечет знают. Особенно тех, кто головой соображать может, а не только шашкой рубить.

— Угу.

— Вот то-то же, — кивнул он. — А тебя там не знают. Поедешь будто по делу хозяйскому. Посмотришь, кто такие. Потом мне поведаешь.

Я уже понимал, к чему он ведет, и молчал.

— Ну, Гриша… поможешь? — Строев потер лоб. — Голова кругом. Надо и дело сделать, и дураком не выглядеть перед боровскими.

— Сделаю, атаман, — ответил я ровно.

— Ну и добре. В долгу не останусь.

— Да какие долги, Гаврила Трофимович, — махнул я рукой.

В Боровскую я выехал после полудня. Чуйка шептала: дело нечистое. Значит, в дорогу — как в дальний поход решил собраться.

Оружие, продовольствие для себя, овес для лошади, одежда — все с запасом. Благо это добро не на Звездочку вьючить пришлось: сундук выручал, как всегда.

С виду — обычный казачонок в андийской бурке, будто пастушок. Только у пастушка этого огневая мощь — как у пятерки казаков, а то и более.

К сумеркам показались первые крыши Боровской. Не ближний свет — в одном дневном переходе от Волынской.

Станица как станица. Похожа на нашу, как две капли. Я сперва решил заехать к Ледновым: по сути, единственные тут люди, которых я хоть как-то знаю.

— Здорово вечеряли, хозяева! — подъехал я к воротам.

Адрес мне еще накануне подсказали Тарасовы, а дядька Семен сунул сверток: передать будущим родичам, раз уж еду.

Егор вышел сам.

— Слава Богу, Гриша, — улыбнулся он. — Ты какими судьбами? Заходи.

— Да вот до лавочника вашего решил прокатиться. Цены сравнить, может, припасы на зиму заказать. Да и глянуть, как соседняя станица живет. Скоро четырнадцать стукнет, а я тут ни разу не бывал.

Слез со Звездочки, снял со седла сверток и протянул Егору.

— Вот, — снял я прикреплённый сверток с седла и протянул Егору, — твой тесть будущий, дядька Семен гостинцы видать какие-то передать велел.

— Добре, — кивнул Егор. — Лошадку заводи, да в хату идем. Вечерять станем.

Меня как в сказке накормили, напоили и спать уложили. Ну конечно со всей семьей перед этим познакомили. Федор Ефимович Леднов, крепкий казак в возрасте, как глава семейства командовал за столом. А когда узнал, почему я при шашке, да револьверах хожу, так и проникся большим уважением. Ну и Егор ему про Устинью рассказал, а мне пришлось поведать как там дело было летом с горцами, как пленил недоросля, благодаря которому потом удалось их будущую сноху вернуть.

Поутру, позавтракав, я сослался на дела и отправился пройтись по станице.

Оделся неброско — как все казачата в этом возрасте. Оружие на виду не держал. Иначе буду как елка наряженная, а мне это ни к чему.

Про «инженеров» спросил у первого попавшегося казачонка лет десяти.

— А, эти, — махнул он рукой в сторону оврага за станицей. — Они там, у балки, разместились. Палками землю тыкают, чего-то меряют. Мы с ребятами вчера бегали глядеть, да они прогнали. А батька запретил соваться.

Этого было достаточно.

Звездочку оставил у Ледновых. Сам пошел пешком: до оврага меньше двух верст.

Обошел по дуге, лег в редком кустарнике на склоне. Отсюда лагерь был как на ладони.

У оврага стояли три палатки. Из плотного брезента, в такую если маленькую буржуйку устроить, то по такой погоде милое дело. Но такого пока мне не встречалось, надо себе на будущее что-то подобное придумать.

Людей я насчитал одиннадцать. И сразу понял: никакие они не инженеры.

Несколько людей ходили по склону. На плечах у них были какие-то рейки, у одного в руках — дощечка, на которой он что-то отмечал. Для вида — самые что ни на есть рудознатцы. По повадкам больше на наемников смахивают, но точно не на ученых людей.

Я продолжил наблюдение за лагерем. Сначала ничего особенного не вырисовывалось. Пока из одной палатки не появился знакомый мне господин. Надо сказать, до скрипа зубов, знакомый.

На морде лица аккуратная бородка и усики. Волосы зачесаны назад, на глазах очки в тонкой оправе. Я бы даже по походке узнал этого урода, он слегка пружинил при ходьбе.

«Ну здравствуй, Жирновский.»

Рука сама потянулась к револьверу. Но спешка хороша только при ловле блох. А мне первое дело, задание атамана выполнить надо, а уж потом все остальное.

Я устроился поудобнее. И стал ждать. По-хорошему, конечно, надо и слышать, но далековато полверсты как ни как, да и ветер ноябрьский не располагает.

Сперва ничего особо не происходило. Потом началось какое-то движение. Стали сворачивать палатки, а за ними и весь остальной лагерь.

«Собираются, значит».

Я перевел взгляд дальше по оврагу и присвистнул про себя. Лошадей — двадцать одна. На часть уже навьючивали ящики и мешки. По тому, как кони подгибались под грузом, ясно было: тащат немало.

И еще яснее становилось другое: уйдут сейчас в горы — потом не найдешь. И атаману Строеву доложить будет нечего. Связи с Волынской нет, к боровским казакам лучше не соваться, пока не убедился, что у Жирновского тут нет длинных прикормленных ушей.