Казачонок 1860. Том 2

Глава 17 Гришка и штабс‑капитан

Утро четвертого ноября было на редкость спокойным. Никто на этот раз не ломился на постоялый двор Михалыча. Ротмистры не размахивали постановлениями. Атаман, повязанный приказами начальства, не опускал глаза, разрешая пришлым хозяйничать у себя в станице.

Мы со Степаном сидели в зале постоялого двора. На столе — каша, черный хлеб, соленый огурец да пузатый чайник. Печь приятно согревала теплом.

— Ну что, Гришка, сегодня решится? — спросил Михалыч, наливая себе чай.

— Должно, — ответил я. — Андрей Павлович ведь меня из Волынской на четвертое вызвал. Коли у него все по плану, то сегодня должен быть.

Доели молча. Каждый — в своих мыслях. Я о Лагутине думал и о том, как бы его до выходить.

В погреб спустился один. Воздух был влажный. Для раненого не очень, но глядишь, Афанасьев придумает, как быть с ним дальше.

Алексей лежал на соломенном тюфяке. Я подошел ближе, присел. Кожа у него была бледная, но уже не такая, как в первый день знакомства. Лоб чуть влажный. Я приложил тыльную сторону ладони к шее, потом к груди.

— Жара нет, — сказал я вслух.

Поставил ладонь повыше, ближе к ключице, чуть задержал. Пульс уже более-менее стабилизировался.

Потом приподнял одеяло, осторожно нащупал живот. Он мягкий, не каменный. Это главное. Если бы с внутренностями что-то пошло не так — завыл бы сразу.

Проверил рану. Воспалена, но гноя меньше стало — организм, выходит, бороться начал. Я чуть развязал повязку, приподнял край. Шов выглядел не слишком красиво, нитки грубые, но края стянуты неплохо. Покраснение вокруг оставалось, но, слава Богу, не расползалось.

Алексей шевельнулся, открыл глаза.

— Как ты, помирать не собираешься? — спросил я.

— Не дождетесь… — прохрипел он. — Зябко малость.

— Это даже хорошо, — отозвался я. — Значит, температура не зашкаливает. Сейчас согреем.

Я достал кружку, налил горячий куриный бульон из чугунка, что мы вчера для него сварганили, и подул, чтобы остудить.

— Пей понемногу, — поднес к его губам.

Он сделал пару глотков, поморщился, но выпил почти половину.

— Вкусно… — выдавил, закрывая глаза.

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, жить будешь.

Я еще раз проверил пульс, посмотрел, как грудная клетка двигается при дыхании.

— Ладно, — подытожил я. — Сейчас главное — тебя не застудить, и каждые пару часов по чуть-чуть теплое пить. И чтобы на боку, где рана, не лежал, по возможности.

— Все понял, — моргнул Алексей. — Если будете давать горячее питье, то я согласный.

Едва выбрался из погреба и успел выпить полчашки чаю у печки, во двор заехали. Сначала послышался перестук подков по доскам мостков, потом негромкая команда:

— Стой.

Я выглянул в окно. Во двор въехали четверо. Две лошади в упряжке, телега, сбоку на ремнях болтаются ящики. Одеты аккуратно, по-городскому. Один в полушубке поверх сюртука, двое попроще, но опрятные. У третьего за плечом футляр, очень похожий на геодезическую трубу.

— Купцы какие? — пробормотал я.

— Помещики мелкие, видать, — так же вполголоса ответил Михалыч, выглядывая через мое плечо. — Или приказчики какие. В Пятигорске нынче торговли и строек полно.

Через несколько минут они уже сидели в зале, греясь у печки. Один из них — рыжеватый, с короткой бородкой — вопросительно посмотрел на меня, когда я сел с кружкой чая за стол.

— Далеко ли путь держите? — спросил я, ради разговора.

— На завод, — отозвался рыжий. — В Пятигорске строить будем, людей нанимать надо.

— Малой, — вмешался второй, — ты не слышал, что в город творится? Проверяют всех. Год назад в Пятигорске был — тогда все спокойно, а теперь…

— Ищут кого-то, — пожал я плечами.

— Во дела… Мы оттого с господами инженерами сюда, в Горячеводскую, подались, — добавил третий. — Не больно хочется, чтобы в городе на каждом углу проверки проводили. Один черт нормальную погоду ждать надо.

Я только кивнул, делая вид, что слухи мне не особо интересны, еще раз отметив про себя, что история громкая выходит. Лагутина ищут по всему округу, а не только в станице. Как бы ни аукнулись все эти секретные дела со штабс-капитаном.

Постояльцы занялись своими делами, а я достал плотный лист бумаги, обрывок карандаша и разместился за столом.

Рисовал я так себе, художник из меня никакой, но шорнику по коже должно быть понятно, что от него нужно. Сначала набросал поперечный ремень через грудь. От него вниз — кобура для револьвера. По старой привычке знаю, что пистолет часто удобнее выхватывать с груди. Чуть правее — три узких кармашка под метательные ножи.

От плеч вниз — два ремня с петлями под подсумки. Под каждый барабан — отдельный клапан, чтобы не болталось и не намокало. Всего под четыре барабана: два с одной стороны, два с другой. Снизу — кобура на бедро, как обычно.

Посмотрел на свои каляки-маляки.

«По сути, разгрузка получится, удобная такая РПС, — подумал я. — Только без модного пластика и липучек».

На бумаге выглядело вполне внятно. Я сунул лист за пазуху, накинул полушубок и пошел на базар.

Шорная мастерская в Пятигорске стояла чуть в стороне от рядов. Снаружи — навес, под ним на жердях висят конские шкуры, на веревках сушатся ремни. Запах стойкий: кожа, деготь, клей, конский пот. Нос кожевенную сразу учуял, несмотря на ноябрь.

Хозяина я раньше видел краем глаза, но дел с ним не имел. Невысокий, сухой мужик лет под пятьдесят, с седыми висками и цепкими руками. Порекомендовал мне его Михалыч. У нас в Волынской шорник тоже хороший, но этот, говорят, чуть ли не лучший на Кавказе. А раз я здесь — почему бы не воспользоваться.

— Доброго здравия, мастер, — вошел я, снимая шапку.

— И ты не хворай, молодец, — он оторвался от седла, которое штопал, отложив шило в сторону. — Что за надобность? Упряжь, подпруга, ремень?

— Посложнее малость, — сказал я и развернул листок на верстаке. — Вот такую штуку хочу.

Он наклонился, щурясь, провел пальцем по линиям.

— Это что же у тебя, — задумчиво протянул он, — ремень через плечо, тут подсумки… А кобуры две?

— Одна на груди, под рукой, — показал я. — Вторая — на боку, как водится. Тут, — ткнул пальцем в рисунок, — под барабаны подсумки. Четыре штуки. Чтобы при скачке не вылетали и не намокли, если что. На поясе еще подсумок подо всякое. Ну и фляжка здесь крепиться будет, — показал я.

— Не маловат ли ты, хлопец, для таких заказов? — хмыкнул мастер.

— В самый раз, дяденька! — ухмыльнулся я. — Нас сейчас в станице гоняют, вот и придумал кое-что. Так сподручнее по горам бегать будет, коли меня в пластуны определят.

Шорник еще раз посмотрел на листок, потом на меня.

— Ремни какие хочешь?

— Плечевые ремни мягче делай, — ответил я. — Чтоб по черкеске были, не резали. Крепеж — на пряжках, подгон по росту. И чтоб при надобности снять каждый подсумок можно было.

— Непростую ты задумку измыслил, — прищурился он. — Платить-то есть чем?

— Честную цену назовешь — вперед оплачу, — сказал я. — Но и халтуру не приемлю.

Он помолчал, прикидывая.

— За такую работу дешевле четырех рублей я и браться не буду, — наконец выдал. — Кожа нужна добрая, нитки толстые — сносу не будет. Да и повозиться придется.

— Сколько по времени?

— Если сегодня аванс оставишь… — он помял бороду. — Недели за полторы управлюсь. Но если очень припечет, можно к праздникам ускориться. Дней за пять-шесть.

Я прикинул: «Если Андрей Палыч приедет, то меня в Пятигорске может уже и не быть.»

— Давай так, мастер, — сказал я. — Мне нужно скорее. Я оставляю тебе полную сумму за работу сейчас. Если к десятому числу будет готово — отлично. Не будет — все равно заберу, но уже когда опять появлюсь в Пятигорске. В таком разе пусть лежит, пока не приеду.

Он удивленно поднял брови:

— Прямо полную?

Я достал из кошеля и отсчитал четыре рубля на стол.

— По рукам?

Шорник пересчитал деньги, спрятал в ящик.

— По рукам, хлопец! — кивнул он. — К десятому постараюсь. А если не уложусь, то заказ твой не пропадет.

— Только размеры верные делай и листок мой не потеряй, — сказал я.

— Не впервой, чай, — буркнул мастер. — Разберусь.

Я уже собрался уходить, но мастер меня окликнул:

— Погоди, казачонок. Ты куда собрался? Мне ведь твои пистоли нужны, да и барабаны энти. Как иначе я размеры сделаю?

Я почесал затылок. Без оружия вот так оставаться не хотелось. Хотя, на крайний случай, у меня еще Лефоше графа, да один «Кольт Нэви» капсульный имеется. Управлюсь, если что приключится. Зато есть надежда, что мастер все как надо сделает.

Обратно я возвращался не торопясь. Ветер с гор стал порезче, по улице тянуло дымом. У ворот постоялого двора стояла телега тех самых то ли инженеров, то ли приказчиков — видно было, что они уезжать собрались. Степан как раз что-то им объяснял, показывая направление руками.

В зале было мрачновато, небо затянуло тучами, окна света мало пропускали. Лампа на столе да печь потрескивает.

За ближним столом сидел один-единственный гость — в потертом армяке, со странной бородкой и надвинутым на глаза картузом. Он держал кружку обеими руками, согревая пальцы. Лицо наполовину в тени.

— Доброго здравия, — кивнул я, проходя мимо.

— И тебе… казачонок, — негромко ответил он.

Я застыл.

Голос узнал сразу. Чужая борода, непривычная одежда — а интонацию Афанасьева не спутать.

Он поднял голову и взглянул на меня.

— Андрей Павлович… — выдохнул я.

Он чуть качнул головой, призывая к тишине.

— Для всех здесь я купец из Георгиевска, — тихо усмехнулся он. — А вот поговорить нам с тобой и в самом деле есть о чем.

Мы переглянулись.

— Степан Михайлович у себя? — спросил Афанасьев вполголоса.

— Тут, — кивнул я. — На кухне возится.

— Хорошо.

Он отставил кружку и поднялся, едва заметно перехватив дыхание. Видно было, что до полного выздоровления ему далеко.

— Комната отдельная найдется?

— Найдется, — отозвался я.

Я заглянул на кухню:

— Степан Михалыч, — крикнул я, — мне с гостем нужно переговорить в тишине. В дальней горнице посидим, ты меня не потеряй.

Михалыч выглянул из-за печи, вытер руки о фартук и внимательно всмотрелся в бородатого «купца». Понял он, кажется, не хуже меня, но вслух только буркнул:

— Сидите. Кто, никто не потревожит.

В дальней горнице было прохладнее, чем в зале. Маленькое оконце, на столе — незажженная свечка. Я прикрыл за штабс-капитаном дверь запалил огарок.

Афанасьев снял картуз, положил рядом, прошел к столу и сел на лавку. Пальцами машинально тронул край накладной бороды, словно проверял, держится ли.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив.

— Ну, Григорий, — сказал он. — Как Алексей Лагутин? Жив?

— Жив покуда, — ответил я.

И коротко рассказал о том, как мы перетащили его в погреб, чтобы спрятать, и как его искали всем миром.

Андрей Павлович слушал внимательно, не перебивая. Только раз зажал пальцами переносицу, когда услышал про жандармов и Солодова.

— В погребе, говоришь, держите? — переспросил он.

— Там. А где еще? — пожал я плечами. — От печи подпол немного прогревается, сквозняка нет. Да и сейчас это меньшая из бед. Температура у него не зашкаливает, пульс ровнее стал. Если гной не пойдет вглубь — вытянем.

— «Если», — тихо повторил он.

Я кивнул.

— Заражения в брюхе, по всем признакам, пока нет. Живот мягкий. Дышит ровно, хрипов сильных нет. По крайней мере, на сегодня. Но держать его по подвалам долго нельзя.

Андрей Павлович провел ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль.

— Спасибо, Григорий, — сказал он негромко. — За то, что вообще взялся. И за то, что не бросил Лешу.

Я кивнул и чуть наклонился вперед.

— Я же слово давал, куда бы делся. Вот только, Андрей Павлович, одно не дает покоя. В толк не возьму, что вообще происходит.

Я покосился на дверь.

— Михалыч своим двором рискует. Я тоже шкурой. Хоть краешком посвятите нас в это дело.

Он молчал пару секунд. Смотрел поверх моей головы, куда-то в угол.

— Степан, — тихо спросил он, — понимает, что впутался в серьезное дело?

— Понимает, что пахнет жареным, — ответил я. — Ему ведь даже перед атаманом пришлось юлить. Тот лицо подневольное — приказ выполняет. А Михалыч не знает, откуда ветер, да и я толком не больше его ведаю. И это мне не нравится.

— Я в Георгиевске слово дал, помните? — спросил офицера. — «Человек с паролем придет — помоги ему». Свое дело я сделал. Теперь ваша очередь.

Афанасьев чуть усмехнулся. Устало.

— Эх, сразу понял, не простой ты казачонок, — сказал он. — Еще там, в лавке, когда мне по глупости самострел картечь в живот не разрядил.

Он поднялся, прошелся по комнате пару шагов, вернулся и оперся ладонями о стол.

— Ладно, — выдохнул он. — Ты прав.

— Алексей Лагутин — не просто курьер, — начал Андрей Павлович. — Его полгода назад ввели в окружение одного очень важного господина. Это была операция, и знали о ней в секретной части только двое. Я, Лагутин и… — он замялся, — третьего тебе, Гриша, лучше не знать. Скажу только, что фигура эта в Санкт-Петербурге очень серьезная.

Он замолчал, будто прикидывая, стоит ли идти дальше. Потом коротко кивнул самому себе.

— Господин этот — граф Рубанский, Петр Львович, — сказал он. — Важная фигура по военным поставкам на Кавказе. Через него идут почти все крупные контракты. Земли по хребту, половина фуражных подрядов, склады, тракты, свои приказчики при каждом начальстве.

У меня в голове щелкнуло.

Фамилию эту я уже слышал от Клюева и Строева. Богатей, с которым и сам губернатор лишний раз не рискнет вразрез идти.

— Так вот, — продолжил Андрей Павлович. — Граф этот слишком уверовал, что деньги и связи заменяют ему совесть и присягу.

Сказано было спокойно, но пальцы у него сжались.

— По нашим сведениям, через его людей пошли «странные» грузы, — тихо добавил он. — На бумагах — хозяйственные товары. На деле — оружие, порох, свинец. В горы. И, похоже, кое-какие сведения о наших частях. Где стоят, куда двигаются, какие гарнизоны ослаблены.

— Иностранцы? — спросил я.

Афанасьев криво усмехнулся.

— Если бы все упиралось только в горцев… — покачал он головой. — Рядом с Рубанским давно пасутся странные люди из английских торговых домов, да и кое-кто из французов светился. На глаза не лезут, работают через подставных. Но связь, по всем признакам, есть.

Он помолчал, постучал костяшками пальцев по столу.

— Жирновский, которого ты уже видел, — помнишь? — он кивнул мне. — С большой долей вероятности в одной упряжке с этим графом. Только Жирновский грязной работой занимается здесь, по нашему краю. А Рубанский прикрывает все наверху. Бумаги, подписи, деньги, серьезные поставки.

Он скривился.

— Не исключаю, что оба они по отдельности империи пакостят, каждый своим умом, — сказал он. — Но доказательств у меня пока нет. А гипотезы к делу не пришьешь.

— Веселая компания, — буркнул я.

— Вот чтобы понять, какой вред государству Рубанский наносит, Лагутина и ввели в его дом, — продолжил он. — Официально — остроумный офицер, хороший наездник, приятный собеседник. Вокруг таких домов всегда вьются молодые да удалые: бал, охота, карты, сплетни. А неофициально — он был моими глазами и ушами.

Он чуть подался вперед.

— Алексей должен был вытащить одно: прямые подтверждения, — сказал Андрей Павлович. — Не слухи и догадки, а бумаги. Переписку. Расписки. Свидетельства встреч. Фамилии тех, кто переводит золото в оружие. Имена посредников. Все, что связывает Рубанского с иностранцами, а возможно, и с такими же предателями, как он, по типу Жирновского.

— И что, успел? — спросил я.

— Частично, — вздохнул Афанасьев. — По последним донесениям, он вышел на двух доверенных управляющих. Один ведал поставками на казармы, второй — складами вдоль линии. Параллельно Алексей собирал слухи, отмечал, кто и когда бывает у графа, с кем тот запирается у себя в кабинете.

Он поморщился.

— Похоже, кто-то в доме графа понял, что «удалой офицер» слишком много замечает, — сказал он. — Схему поменяли. В одну ночь кое-кто исчез, кое-кому «случайно» прострелили голову на охоте. А Алексею прилетела пуля в бок.

— То есть подстрелили его люди Рубанского? — уточнил я.

— Да, — коротко ответил Андрей Павлович. — Алексей должен был выйти на меня совсем в другом месте и в другое время. Встречу планировали на стороне. Но видно, пришлось уходить как смог. Хорошо еще, до Михалыча дополз. Я, когда тебя в Пятигорск вызывал, тогда еще и не знал, что все так закрутится. А теперь планы ко псу под хвост.

Он перевел взгляд на дверь, будто видел сейчас не стенку, а весь двор.

— Степану я скажу только одно, — тихо добавил он. — Что у него на дворе временно скрывается человек, который служит не мне, а государю.

Я молча покрутил в руках обломанный огарок свечи.

— Вы понимаете, что Солодов знает много? — спросил я. — Он землю носом роет. Если еще раз придут с бумажкой, от погреба его уже не отвлечешь. В тот раз чудом пронесло.

— Понимаю, — отозвался Афанасьев. — Солодов — как раз человек Рубанского. Ай… — он махнул рукой. — У этого осьминога в каждом ведомстве люди прикормленные.

Уголок губ дернулся презрительно.

— И что дальше? — спросил я. — Мы тут Лагутина в погребе держим. Жандармы круги наматывают. Ваш граф по салонам шастает, словно ни при делах.

— Дальше… — протянул он и посмотрел на меня уже совсем пристально. — Дальше нам с тобой придется решить, насколько глубоко ты в это дело полезешь, Григорий.

Он сел, откинулся, но сразу выпрямился, будто у него вместо спины доска.

— Я тебе приказывать права не имею, — тихо сказал он. — Да даже если бы ты сейчас реестровым был — все равно мне не подчинялся бы. А тебе еще и четырнадцати нет. И слово свое, в Георгиевске данное, сдержал, как настоящий мужчина. За это тебе низкий поклон, да и при случае отблагодарю. Но дальше дороги расходятся. Есть несколько путей.

Он поднял ладонь.

— Первый — самый простой, — перечислял Афанасьев. — Ты передаешь мне все, что знаешь. Помогаешь сегодня ночью вывезти Алексея в другое место. На этом твое участие заканчивается. Живешь дальше, как и раньше. Станица, семья… забот у вас в Волынской и без меня хватает.

Он помолчал.

— Второй путь, — продолжил он, — ты остаешься для меня не просто проводником и человеком, который умеет думать, стрелять и изо всяких передряг выбираться. Ты становишься связным между Волынской, Клюевым и мной. Тогда ты уже не просто казачий сын. Ты входишь в это дело. Со всеми вытекающими.

Штабс-капитан задумался.

— И ты понимаешь, Гриша, — добавил он, — что супостаты в этом деле бывают не только по ту сторону кавказского хребта. Иногда они куда ближе. Гораздо ближе.