Казачонок 1860. Том 2

Глава 21 Завиральная идея

Утро выдалось солнечным. Вчерашняя баня смыла, казалось, всю усталость после непредвиденной охоты и проверки яблоневых садов. В хате пахло хлебом, дымком из печки и табаком деда.

Я вышел на двор пораньше. Земля еще прихвачена ночной изморозью, на крыше сарая важно расхаживал ворон. А нет — вон Хан прилетел, и чужака как ветром сдуло.

Звездочка, завидев меня, фыркнула и потянулась губами. Ласточка ревниво переступила, но стоило почесать за ухом, тут же успокоилась.

— Доброе утро, трудяги, — буркнул я. — Вчера, небось, натаскались по склонам, сегодня отдыхайте.

Почистил им копыта, вычесал щеткой, проверил сложенную в углу сбрую и подпруги. Сено, овес положил, ведро воды — и к завтрашнему дню лошадки снова будут как огурчики.

Дед выглянул на крыльцо, поправляя папаху.

— Здорово ночевали, — буркнул он по привычке.

— И тебе, дедушка, — отозвался я. — Как оно, колени не ломит?

— После бани добре, Гришка, — проворчал он. — Шкуру-то куда занес?

— К Захару-кожевнику, — ответил я. — Сказал, медведь добрый, похвалил. Отдаст, как сладит. Потом решим, куда ее — в хату или еще куда. Я вот думаю, амбар надо ставить.

— Амбар у него, — хмыкнул дед. — Сначала землю обиходь да сады до ума доведи, а уж потом строй чего хошь.

Я только усмехнулся, промолчал. Слово «амбар» прочно засело в голове, как и картинка: здание с высоким потолком, погреб под ним, бочки с разным интересным. И много чего еще там организовать можно.

До обеда помог по дому. С Асланом перетаскали поленья в сени, подправили загородку у кур, подлатали воротину у сарая, которая все норовила перекоситься. Алена, насупившись из-за чего-то на Аслана, лепила вареники, Машка путалась под ногами, дед ворчал у стола, раскладывая табак в кисет.

— Я к Семену Феофановичу после обеда поеду, — сказал я, когда с миской наконец устроился за столом. — Давно шашкой не махал. А тут после медведя в плечах гудит, кровь разогнать надо.

— Поезжай, Гриша, — кивнул дед. — Силу если не тешить, она дурью в голове гулять начнет. Семену поклон от меня передай да медвежатины шматок к столу не забудь.

Дорога к выселкам знакомая. Звездочка донесла меня бодро. Погода стояла хорошая: если бы не ветер с гор, и не скажешь, что уже ноябрь. Вспомнил, как у меня на Вологодчине в это время в прошлой жизни снегу, бывало, по колено, а то и больше.

Выселки Семена Феофановича встретили тишиной. Низкая хата, сарай большой, пара яблонь, колодец с журавлем, в стороне загон для лошадей. Из трубы тянулся тонкий дымок.

Собака лениво тявкнула, но, узнав меня, только хвостом махнула. Я спрыгнул, привязал Звездочку к коновязи.

Семен Феофанович вышел навстречу в старом бешмете, с шашкой на поясе, как обычно. Усы поджаты, глаза прищурены.

— Здорово дневали, Семен Феофанович, — поздоровался я.

— И тебе поздорову, Григорий, — отозвался он, вглядываясь внимательней. — Что-то, казачонок, лицо у тебя опять поосунулось. Сколь ни гляну — все где ни попадя лазишь?

— Так, Семен Феофанович, медведя пьяного повстречал, — хмыкнул я. — Мы с ним мирно не разошлись, пришлось стрелять.

— Это, видать, оттого, Гриша, что ты трезв был, — расхохотался он. — Хотя рано тебе, мальцу, вино пить, — крякнул в кулак. — Пьяный медведь… говоришь…

Он покачал головой.

— Ты мне вот что скажи, Гришка. Ты сам в эти переделки залезаешь или они тебя находят? Живут же хлопцы без этого всего, — он покрутил рукой в воздухе, будто лампочку Ильича в патрон вкручивал.

— А, — махнул я, — и так и так бывает, — честно признался. — Но пока Господь хранит, — перекрестился я. — Вот и приехал к вам, пока тихо, чтобы науку не забывать.

— Ладно, — буркнул он. — Раз уж живой и целый — пошли в сарай. Проверим, не забыл ли, чему я тебя учу.

Вдоль стены — манекены, туго набитые тряпьем. В углу стеллаж с клинками: шашки, пара старых шпаг, невесть откуда взявшихся. Рядом в бадье — деревянные палки, обмотанные ветошью.

Сначала разминка. Приседания, махи руками, растяжка.

— Деревяшку бери, — сказал Семен.

Я взял учебную шашку, привычно проверил хват. Он встал напротив, чуть боком, левой рукой свободно балансируя.

— Запоминай, — начал он, двигаясь по кругу. — Конный бой — одна песня, пеший — другая. В седле у тебя конь половину работы делает. Разогнал, подал, вынес. Твоя задача — в нужный миг достать, рубануть, уйти мимо. Более двух раз и не выходит обычно.

Он неожиданно шагнул вперед и едва коснулся моего плеча обухом.

— А пеший бой, — продолжил он, — ты один. Никакой лошади. Тут каждый шаг, каждое движение клинка — от тебя зависит. Пространство вокруг тебя — как шар. Понимаешь? Ты его контролировать и защищать должен со всех сторон.

— Как будто внутри бочки стою? — уточнил я.

— Во, правильная картинка, — одобрил он. — Все, что в эту воображаемую бочку лезет, — твое. До чего достать можешь — обязан достать. До чего не дотягиваешься — туда не суйся, живее будешь. Ну это когда рубка серьезная идет, да коли врагов много на одного лезет.

Мы двинулись по кругу, мягко. Он то подхлестывал меня, то останавливал, заставляя поправлять стойку.

— Во гляди, эта шашка правильно заточена для конного боя, — сказал Семен, достав со стеллажа клинок. — Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — тупой клин, «под зубило», и только третья треть, у острия, заточена под бритву. Удар в конном бою, Гриша, наносят как раз этой третьей, то есть острием. Вторая треть нужна, чтобы по одоспешенному воину работать, но нынче в панцирях уже не воюют. И такими шашками, в основном, степовые казаки на Яике, Дону пользуются.

— У нас на Кавказе, — продолжил он, — любят, чтобы вся кромка как бритва была. Горы, пешим строем часто рубиться случается. Там и по руке рубанешь, и по ноге, и по тулову, — ухмыльнулся он. — Но, если клинок весь злой, так его и сломать легче, и чужой удар на него принимать жалко.

— А вы как предпочитаете? — спросил я.

— Я, — он пожал плечами, — по старинке. Чтобы ближе к эфесу клинок потолще и потупее, а к острию — поострей. Это если по уму делать. Но тут от мастера много зависит.

Он резко дернулся, имитируя удар сверху. Я по инерции подставил середину клинка.

— Вот! — Семен кивнул. — Крепким местом чужую силу встречаешь. А потом уже кончиком отвечаешь — в открывшееся место. Не наоборот, запомни это, вьюнош.

Мы еще немного поработали в этом ритме. Потом он отступил, взял в левую руку короткий кинжал.

— Теперь смотри. Обоерукие бойцы, — он помахал клинком и кинжалом. — У тебя, грубо говоря, две руки. Правой рубишь, левой врага режешь, подцепляешь, кисть отсекаешь. Понимаешь? И это далеко не всегда с двумя шашками. Чаще у нас на Кавказе как раз в левой руке кинжал добрый держат.

— Похоже на ножевой бой, — сказал я.

— Дурья твоя башка, — фыркнул Семен. — Я о другом. Когда против тебя такой мастер встанет, запоминай: к нему ближе, чем на три шага, лучше не подходить, если не уверен. Особенно если две шашки у него. Он вокруг себя круг устроит, словно кокон — и все, что в него попадает, будет шинковать. Мастеров таких немного осталось, но имеются.

Он сменил кинжал в левой на шашку, сделал несколько быстрых связок. Клинки описали невероятную фигуру. С первого взгляда казалось, что она была хаотичной, но я-то понимал, что там все по уму.

— Бают, — Семен чуть усмехнулся, — что мастера бывало и пулю из кремневого ружья отбить успевали. И у меня такое разок в бою было у самого. Но говорят, в старину такие были воины, что и пулей не возьмешь. Эх… Умирает, Гриша, это искусство потихоньку. И один из этих мастеров был пращур твой, Прохоров Алексей. Много про него слыхал. Потом как-нибудь поведаю.

Он убрал шашки и достал другой, смутно знакомый мне клинок.

— А вот это, — сказал он, — совсем из другой сказки. Рапира. С испанского, говорят, так и переводится — меч для городской, гражданской одежды.

Он бесшумно провел клинком по воздуху.

— Тут не рубка, тут колоть надо. Ежели по дворянским правилам — поклоны, секунданты, перчатки кидают, малохольные. Это не бой, это представление, хоть и кровавое порой. В настоящем деле, — он кивнул на шашку, — такой ерундой никогда не майся. Коли есть угроза — руби к чертям собачьим. А рапира, шпага — для господ, пущай развлекаются.

— Как японская катана? — не удержался я.

Семен прищурился.

— Слыхал я от офицеров про такие азиатские клинки, — признал он.— Но видывать не доводилось. Говорят тоже при гражданской одежде носят, как знак дворянского сословия. Но в тесной комнате гнутся, а шашка наша и в степи, и в сарае рубит будь здоров. Так что не завидуй узкоглазым, у нас свое есть. Где, Гриша, родился, там и пригодился.

Мы еще с полчаса отрабатывали шаги, уходы, короткие выпады. Пот катился по спине, воздух в сарае стал тяжелее, в голове, наоборот, прояснилось.

Наконец Семен махнул рукой.

— Хватит на сегодня. А то вдруг опять пьяный медведь нападет, а ты уставший, — расхохотался он. — Скажут потом казаки, что казачонка Феофанович загонял.

Он еще посмеялся, и мы вышли во двор. Семен плеснул воды в ушат, я ополоснул лицо, зачерпнул ковшом.

— Семен Феофанович, — начал я, когда дыхание хоть немного успокоилось, — я заодно совет спросить хотел.

— А, — он усмехнулся. — Говори.

Я коротко рассказал про сады с яблоками. Как мы с Асланом там лазили, как на нас пьяный медведь вывалился, про склон, деревья, требующие ухода доброго, про замысел делать крепкие напитки не «абы как», а по уму. И добрые, для людей, не шмурдяк какой.

Семен слушал, не перебивая. Только иногда кивал, когда я описывал рельеф и примерно сколько там яблонь.

— По уму нужен отдельный погреб под энто дело, — закончил я. — Тот, что есть, мал больно. Надо все по науке устроить. Еще и перегон под крепкое ставить. Вот и думаю — может, подскажете что?

— Дык, тебе погреб да амбар над ним ставить надо, — сказал он.

— Вот и я так думаю.

Семен почесал подбородок.

— Место у тебя уже намечено? — спросил он.

— К атаману хотел сходить, вдруг земли прирежет за нашим двором. Там сейчас покосы, но нам не так чтобы много и надо, — честно сказал я.

Он усмехнулся.

— Так, Гришка, ты узнай, а коли отказ получишь, то стройся у меня. Ведь по земле круг казачий решать станет, а там ни пойми как вывернут. Особо бабы завистливые, накрутят стариков, сплетницы окаянные. Знаю, попадал уже в такие ситуации. А у меня если что тут дорога есть, до сада твоего немного ближе, и я, если нужно, присмотреть смогу, пока ты медведей пьяных валяешь, — опять расхохотался он, на этот раз даже закашлялся.

— Да будет уже, Семен Феофанович, — фыркнул я. — Будто я зверя заставлял виноград забродивший жрать. А мысль тут дело сделать здравая, мне нравится.

— Там как раз бугорок есть за моим огородом. Земля сухая, вода правда не близко. Погреб там копать в самый раз. Я там раньше саживал разное, да теперь и не к чему.

— Понимаю, — кивнул я. — Но уже шаг вперед, вдруг свезет. А то дед только ругается на мои мысли по стройке.

— Дед твой мудрее нас обоих будет, — фыркнул Семен. — Но мысль и правда хорошая. И дело станице не во вред. Я только за.

Дома дед сидел у стола, пыхтел трубкой. Алена хлопотала у печи, в углу Хан лениво теребил когтем кусок медвежатины. Сокол стал чаще в хате появляться. Даже Машка к нему уже привыкла, как к домашней кошке.

— Ну, выкладывай, — сказал дед, когда я сел напротив. — Чего глаза горят?

Я глубоко вдохнул и начал: про сады, про наши земли, про то, что с него каждый год можно жить, а не только с трофеев. Про идею с погребом, амбаром, про то, что, если не прирежут немного земли ко двору в станице, то рядом на выселках Семена есть доброе место и он не против, если мы там строиться вознамеримся.

Дед сначала слушал молча. Потом отложил трубку, стукнул костяшками по столешнице.

— Гришка, — начал он медленно, — ты вот когда маленький в лужу падал, тоже сразу корабли строить хотел. Чтобы по морям плавать. Сейчас, гляжу, не сильно переменился. Все идеи-то у тебя завиральные. Но и здравое зерно имеется, отрицать не стану.

— Надо делать по уму, деда, — ответил я. — Земля есть, думаю, атаман не откажет. Яблоки есть. Руки есть. Если наладить все нормально, станица только выиграет. И нам хорошо будет.

Он долго смотрел, будто взвешивал что-то на невидимых весах.

— Далеко мыслишь, чертяка, — наконец сказал он. — Я в твои годы думал, как бы зиму пережить да чтобы на войну не с голым задом идти, как срок придет. А ты амбары строить собираешься.

Он вздохнул, почесал лоб.

— Ладно, — сказал дед. — Раз уж взялся, делай по науке своей. Я тебе палки в колеса вставлять не буду. Но и чуда не жди. Земля — это общее дело. Тут не только мы, тут все общество на кругу решать будет.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот и хорошо. Тогда иди к атаману, — дед поднял глаза. — Сам с ним говори. Мое слово у тебя есть, но дальше решай сам, коли шустрый такой.

— Тогда завтра поутру к Гавриле Трофимовичу схожу, — подытожил я.

— Вот и добре, сходи, внучек, обскажи как есть.

На следующий день в правление я пришел пораньше. Гаврила Трофимович сидел за столом, как всегда, чуть ссутулившись. На столе — кипа бумаг, кружка остывшего чая, в углу — винтовка, прислоненная к стене.

— Здорово ночевали, Гаврила Трофимович, — сказал я.

— Слава Богу, Григорий, — ответил он, кивнув. — С чем пришел?

Я коротко изложил про намерение поставить погреб и амбар рядом с домом, ну и попросил прирезать небольшой участок в сторону ручья… Атаман почесал затылок, посмотрел в окно.

— Мысль, скажу, не пустая, — протянул он. — Коли будешь самогон добрый делать, то оно всегда в цене было. Если наладишь толком — станице от того польза. И кому из станичников приработок сыщется, и казне нашей, глядишь, приварок.

Он перевел взгляд на меня.

— Но вот, что думаю. У тебя же там склон. Ты как строить амбар то собрался?

— Есть мысли, атаман. Это так и так уже по весне решать нужно будет. Мне бы только соизволение.

— Так просто землю не режем, сам знаешь. Надо на круг выносить. Однако, — он чуть усмехнулся, — если Семен Феофанович не против да дед Игнат согласен, то я перед обществом слово скажу, что дело стоящее Прохоров младший затеял. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Спаси Христос, Гаврила Трофимович. Будет польза, обязательно будет.

— Вот и ладно, — сказал он. — Круг соберем, там и решим.

Он уже потянулся к другой бумаге, но, будто вспомнив, снова поднял глаза.

— Кстати, Григорий, — сказал он ровнее. — Есть еще одна весть до тебя. Помнишь Лещинского, что у нас с жандармами все пропавшие деньги искал?

— Как же не помнить, — буркнул я.

— Так вот, — атаман поморщился, — дело по нему закрыто. Все, что творилось и с деньгами, и с Костровым, и со всей той историей, — повесили на него. И даже нападение на вас с Афанасьевым под Георгиевском. Все в кучу. Удобно вышло — мертвый ничего не скажет. В бумагах все красиво: и злоупотребления, и связи, и прочее. Словом, удобного козла отпущения нашли. Хотя, по правде сказать, дрянь он человек был, хоть и нельзя так об усопших, — перекрестился атаман.

— А Жирновский? — спросил я, чувствуя, как внутри неприятно холодеет.

Гаврила Трофимович посмотрел тяжело.

— Про графа в бумагах ни слова, — ответил он. — Слишком высоко там нити идут. Пока он чист. По крайней мере, на бумаге. А там видно будет.

Я кивнул, хотя внутри все сжалось.

«Значит, шито-крыто, — мелькнуло. — Удобно у них там наверху: графа прикрыли — повесили все на мертвеца. А живые гуляют дальше… пока».

Атаман, будто прочитав мои мысли, хмыкнул.

— Ты, Гришка, об этом голову не ломай сейчас, — сказал он. — У тебя свое дело. Земля, дом, семья. И дай Бог, вся эта грызня господская минует тебя впредь.

К Семену Феофановичу я заехал уже под вечер. Он сидел у крыльца, чинил ремень.

— Ну? — поднял он глаза. — Что сказал атаман?

— Сказал, что дело стоящее, — ответил я. — Круг решать станет. Если станица не против — то и на дворе выйдет прирезать малясь. Мне много-то и не надо. Там только со склоном хлопотать придется, но есть мысля, как сладить.

Семен кивнул, будто ничего другого и не ждал.

— Ну смотри, казачонок, — тихо сказал Семен. — Если не выйдет в станице, то и ко мне пожалуй, я свое слово уже сказал.

Я задумался и завис на какое-то время.

— Хлопот много, думу думаешь?

— Много, — честно ответил я, на автомате сдвинув папаху и почесав затылок. — Шашкой в бою, наверное, рубить проще, чем дело такое затевать.

Он коротко рассмеялся.

— Жизнь, Гришка, — это тоже бой, — сказал он. — Только долгий. И одной шашкой его не выиграть. Но ничего, будем рядом. Ты стариков чаще спрашивай, мы свое уже повоевать успели, учись на чужих ошибках, малец и все сладится. А дальше уж все от твоей головы светлой зависеть будет.

Солнце почти спряталось за горой, небо стало розовым. Холодок пробежал по спине, но на душе было спокойно. Шаг в нужном направлении сделан, а там — будем посмотреть.