Казачонок 1860. Том 2

Глава 11 Потерянный след Волк

Я посмотрел хорунжему прямо в глаза. Возможно, этот бывалый, закаленный в бою казак думал, что я так просто выложу ему все свои секреты. А то, что они у меня имеются, Данила Сидорович уже понял. Но я из тех, на кого, где сядешь, там и слезешь.

Наши взгляды встретились. Еще какое-то время он сверлил меня, потом хмыкнул и натянул улыбку.

— Неужто, Данила Сидорович, вы меня в чем подозреваете? Может, в том, что я в эту яму по собственному желанию прыгнул? — я на миг задумался. — Так если разобраться, так оно и вышло. Я на рычаг даванул — вход этот чертов погреб и открылся. Ну я и рванул туда. А там меня друзья-варнаки встретили. Кто-то на радостях по голове приголубил. До сих пор не знаю, подарком али поленом каким шандарахнули.

— Так что неприветливые оказались друзья, вот это вам скажу точно. Пришлось, как мог, тикать. А еще я понял тогда, что нервы у нашего урядника скоро сдадут, и станичники полезут на штурм. А у варнаков револьверы. Как думаете, сколько бы баб в таком разе вдовами в Волынской осталось? А сирот?

Хорунжий выслушал меня и отвел взгляд. Не по себе ему была такая отповедь. Видно, вовсе не так он представлял разговор с мальцом. А за моей спиной Яков только хрюкнул, услышав мои слова.

— Ты это, Гриша, чего взъерепенился? — сказал Щеголь.

— Да просто обидно, Данила Сидорович. Я там и правда на волосок от смерти был. И коли не случай удачный — так и не перерезал бы веревки. Ну и шашку эти ротозеи оставили неподалеку, а Пахомыч отвернулся на миг. Вот и вышло, как вышло. А вы меня сейчас словно татя в чем-то подозреваете.

— Добре, Гриша, зла не держи. Больно уж удивительно все вышло. Вот и надо было разобраться. Никто тебя, боже упаси, — хорунжий перекрестился, — в дружбе с варнаками обвинять не собирался. Это уж ты сам себя накрутил.

— Простите за грубость, Данила Сидорович, погорячился, — выдохнул я.

— Ну и добре. Давай, казачонок Прохоров, расти скорее. Нам такие лихие хлопцы в сотне ой как надобны! — хорунжий хлопнул меня по плечу так, что я еле в седле усидел.

Я хмыкнул и голову более не забивал. Живой, целый, шашку не потерял, хотя вполне мог. И это уже праздник по нынешним временам.

До Пятигорска добрались к полудню. Сначала показались огороды, редкие хаты, потом и сам город потянулся. Дымки над крышами, колокольный звон где-то в стороне, попадались и дома побогаче.

Открылся потрясающий вид на горы вдали. Красиво тут, спору нет. Вот только мне любоваться особо некогда. Глаз сам все время цеплялся за телеги с добром и за связанных варнаков под казачьим конвоем.

У одного физиономия все еще в саже, как у трубочиста. У другого рука на перевязи висит. Наши хлопцы какую смогли первую помощь оказали. А там как пойдет.

— Знатно эти тати пограбили, — проворчал Яков, глянув на хабар в подводах. — Вот, Гриша, какие нелюди встречаются бывает.

Я только кивнул. Перед глазами стоял тот раскрытый мешочек с украшениями, где на одной сережке я приметил мочку уха. Никак из головы не идет, хоть тресни.

Мы в городе задерживаться не стали. Хорунжий махнул рукой, и караван свернул в сторону Горячеводской. Тут рукой подать. Вскоре уже въезжали в станицу. Местные мальчишки сбегались со всех сторон и с любопытством разглядывали нашу процессию.

— Гляди, гляди, как на цыган с медведями любуются, — буркнул кто-то из наших.

У ворот Горячеводской нас уже ждали. Пара местных казаков с ружьями за плечами следили за порядком. Оценили взглядом наших, кивнули хорунжему, на пленников глянули особливо внимательно.

— К атаману Клюеву, — коротко бросил хорунжий. — Дело к нему.

Нас провели во двор правления, который мне был уже знаком. Все сразу зашевелилось. Прикрепленный к нам десяток местных занялся варнаками. Тем предстояло посидеть в холодной и дождаться своей участи.

Мы с Михалычем стали обихаживать лошадей. Ласточка моя умаялась и жадно пила воду из корыта. Я тоже плеснул в лицо холодной — сразу стало легче. Эх, сейчас бы раз — и в натопленную баньку в Волынской.

Хорунжий тем временем уже направился к крыльцу правления. Поправил папаху и исчез за дверью.

— Пошел докладывать, — пояснил кто-то.

Мы остались во дворе. Кто присел на лавку, кто стоя подпирал стену. Разговоры пошли вполголоса: кто сколько варнаков уложил, кто про ранения свои, кто оружие обсуждал заморское. Было какое-то облегчение от хорошо выполненной работы, хотя я понимал, что она еще не закончилась.

— Что, Гришка, погрустнел? Расскажи, хлопец, чего веселого! — обратился ко мне Елисей, казак из местных, что с нами на хутор ездил.

— Веселого, говоришь? Ну слушай, Елисей, — я глотнул воды из фляги и продолжил:

— Встретились как-то на базаре Пятигорска две женщины в годах, вдовушки. Почитай по пятьдесят лет уже каждой стукнуло. Одна татарка, другая — русская.

Когда я начал рассказывать этот бородатый анекдот из прошлой жизни, заметил, как казаки вокруг стали прислушиваться, отвлеклись от своих дел.

— Вот татарка и рассказывает: «У меня, — говорит, — есть друг Галимжан. Он каждую субботу ко мне приходит. Мы с ним вино пьем, кушаем бэлиш, потом ложимся на топчан и поем татарские песни».

А русская ей отвечает: «А у меня есть друг Василий. Приходит ко мне в субботу. Мы с ним пьем самогон, пироги едим. А потом ложимся и еб…мся!»

— Чего⁈ Еб…тесь? — удивляется татарка.

— Ну да! Мы же татарских песен не знаем…

На какое-то время наступила тишина. Елисей захлопнул рот, и я отчетливо услышал стук его зубов, а потом грянул хохот. Да такой заливистый, что казалось, вся Горячеводская его слышала.

Мне же откуда-то сзади прилетела затрещина. Не сильная — так, обозначить.

— Малой еще, Гришка! Такие байки травить, да еще со срамными словами! Деду расскажу — вот он выпорет тебя! — ржал Яков.

— Ага! Как с горцами резаться или варнаков щипать — так я в самый раз. А как байки — так еще не дорос! — хохотнул я.

Михалыч только махнул рукой и продолжил ржать.

— Ну, Гришка, ну ты выдал! — гоготал громче всех Елисей. — На каком базаре ты такое слыхивал?

— А, — махнул я рукой, — в Ставрополе дело было.

Пока все ржали, дверь правления отворилась, и во двор вышел незнакомый мне казак, видать, из Горячеводской. Лет под сорок, усы клинышком, на груди через плечо перевязь, на боку шашка.

Он окинул нас взглядом и сразу нашел меня.

— Казачонок Прохоров где? — громко спросил он.

— Вот он, — ответил Яков, кивнув в мою сторону.

— Тебя, Григорий, в правление зовут, — сказал станичник. — Живо шагай, атаман велел.

— Иди, Гришка, — бросил Яков. — Расскажи, коли потребно, атаману.

Я встал, быстро поправил черкеску, пригладил вихры, выдохнул и направился к крыльцу. Ступени глухо скрипнули под сапогами.

В помещении было прохладно и темновато. Небо затянуло осенней хмарью, солнечный свет толком не помогал, да и окошки тут небольшие. Как всегда, пахло бумагой, дегтем и табачным дымом. Этот запах запомнился мне еще при первом посещении Горячеводской летом. Правда, тогда я был в полной прострации, особенно после испытаний в усадьбе Жирновского.

За широким столом, как и в прошлый раз, сидел атаман Горячеводской, Степан Игнатьевич Клюев. Чуть сбоку, ближе к окну, расположился наш хорунжий Данила Сидорович Щеголь. По левую руку от атамана, опершись локтем о стол, сидел урядник Урестов. Чуть поодаль, у стены, устроился подъесаул Самсонов, привычно ссутулившись. У маленького столика, ближе к двери, скрипел пером писарь.

— Ну, Григорий, — первым заговорил Клюев, — сказывают, опять ты учудил на хуторе?

Я пожал плечами:

— Как уж вышло, Степан Игнатьевич.

— Садись, казачонок, — он кивнул на табурет у стола. — В ногах правды нет.

Я осторожно присел, чувствуя, как все уставились на меня. Не любил я вот так в центре внимания сидеть, но деваться было некуда.

— Значит так, Григорий, — сказал хорунжий. — Ты по порядку изложи, как схрон этот нашел. Как провалился, что там дальше делал. Нам всякая мелочь важна, глядишь, чего нового вспомним.

Я выдохнул и начал с самого начала. Как подметил, что в сторону леса метнулись тени. Как на поляне тот самый булыжник нашли. Как в отверстие в камне руку засунул и потянул за какую-то ручку. Как в темноту грохнулся, и как меня по голове огрели.

Не приукрашивал, сыпал фактами.

Про Пахомыча, про Ваську, про револьверы, про то, как веревку перерезал, момент выжидал. Как шашкой Пахомычу горло перехватил, а потом и сухощавому Ваське. Ну и концовку — когда огонь открыл из револьверов.

Щеголь слушал, нахмурившись, временами задавал короткие уточнения. Хотя ему все это уже второй раз выкладываю. Клюев молчал, только пальцами по столу постукивал. Урестов пару раз хмыкнул, когда я до перестрелки дошел.

— Стало быть, — подвел итог атаман, — схрон они себе ладный отрыли. Круто взялись.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня.

— Добре, — сказал наконец. — По хутору картина ясна. Варнаков взяли, добро описали, живы все свои остались — и на том спасибо.

Я кивнул, но в голове крутилась совсем другая мысль. Про Волка. Про Лапидуса. Про то, как все эти ниточки между собой связываются.

Тянуть кота за подробности не стал.

— Степан Игнатьевич, — начал я, — позволь спросить.

— Спрашивай, — атаман перевел на меня взгляд.

— Как там с Лапидусом? — выдохнул я. — Удалось через него на Волка выйти?

В комнате стало как-то глуше. Даже писарь перестал скрести пером. Клюев вздохнул.

— Ну, коли ты, Гришка, с самого начала в этой истории, — проговорил он неторопливо, — то можно и тебе знать. Да и Данила с Егором еще не в курсе.

Он перевел взгляд на хорунжего и Урестова. Те едва заметно кивнули. Мне от этого кивка легче не стало.

— Лапидуса убили, Григорий, — сухо сказал атаман. — И дело это встало. Взять мы его не успели.

— Как… убили? — выдавил я. — Мы же… вы только собирались его брать. Помню, Данила Сидорович для пригляда двух наших казаков отправлял.

— Было такое, — подтвердил Щеголь. — Семен Греков и Пашка Легкий там были.

— Сказывал я, — напомнил атаман, — что сначала мне к военному коменданту надобно. Без его дозволения лавочника в городе трогать нельзя. Пошел я к Панасову, — продолжал Клюев. — Комендант тот самый, Илья Михалыч. Разъяснил все, бумагу от Строева показал. Тот подумал, да согласие дал.

Только, видно, не один Панасов о Лапидусе знать стал после моего визита.

— Когда от Панасова вышел, — продолжил атаман, — велел я два десятка собирать да к базарной улице отправить тишком. Думал, подойдем аккуратно, глянем и возьмем лавочника тепленьким.

Он махнул рукой.

— А как подошли… поздно было. Убили его прям на месте и упокоили Лапидуса.

— В лавке стрельба была? — спросил я, нахмурившись.

— Вот именно, — кивнул Клюев. — Ваш волынский казак, Легкий Павел, первым в лавку заскочил. Лапидус уже на полу валяется, остывает. В руках — заряженный пистоль. А рядом стоит полицейский.

Он выдержал паузу, давая нам переварить.

— Кто именно? — не выдержал Щеголь.

— Околоточный надзиратель, из пятигорской полиции, — ответил атаман. — Кондратьев Степан Никитич.

— По словам этого Кондратьева, — продолжил Клюев, — пришел он, значит, к Лапидусу по своему делу. Мол, хотел что-то купить, то ли табаку, то ли сахару для дому. Да как вошел — Лапидус, дескать, побледнел, всполошился, пистоль из-под прилавка выхватил и прямо в него направил.

Атаман развел руками.

— Ну, а он, как честный служака, не растерялся. Первый пальнул от живота. Так, по крайней мере, сказывает.

— Удобно вышло, — буркнул Урестов, почесав затылок. — И лавочник мертв, и спросить не с кого.

— Ты не один такой умный, Андрей, — тяжело вздохнул Клюев. — Я тоже голову сломал, пока его рассказ слушал.

— А свидетели были? — спросил я. — Или он один там геройствовал?

— С этим, — атаман глухо усмехнулся, — как раз лучше всего у них вышло. Свидетели нашлись. Горожанин один, как раз в лавке был тогда. И все слова Кондратьева подтверждает. Так что с того особо и спроса нет.

Клюев пожал плечами.

— Этот горожанин говорит, мол, глаза у Лапидуса бешеные стали, да и тянулся к оружию уж очень решительно.

Я помолчал, уставившись в стену. Выходит, кто-то умело следы зачистил.

— Зачистили свидетеля, — пробормотал я.

— Чего говоришь? — спросил Щеголь.

— Свидетеля, говорю, единственного зачистили, — повторил я. — Который нас мог на Волка вывести. И теперь остается только гадать, кто же этот самый Волк. Я-то его видел в балке и, если примечу, где в городе, опознаю. Но вот как это сделать — ума не приложу. Да и, может, слинял он уже из города. А с Кондратьевым что в итоге?

— А что ему сделают? — развел руками атаман. — Тот на службе был. Конечно, вот так не принято в людей стрелять. Но тут и свидетели показывают, да и сам он вроде в делах грязных ранее не замечен был, черт его знает. Не допрашивать же его, в конце-то концов. — Клюев раздраженно махнул рукой.

— А Волк — убег. Парам-пам-пам, — буркнул я. — А еще теперь мы знаем, что враги наши есть где-то рядом с комендантом. А это, конечно, радости не прибавляет.

В помещении стало тихо. Мы с казаками как-то не ожидали, что проделаем такой путь и, по сути, провалим эту операцию. Ехали с разгромленного бандитского гнезда, надеясь услышать хорошие новости, а тут…

— Что ж, братцы. Выходит, тупик. Обделались мы крепко… а точнее, это я не доглядел, — махнул рукой Клюев.

— Атаман, не кори себя, — сказал Щеголь. — Кто ж мог подумать, что рядом с комендантом гнида заведется, да еще и все врагам нашим сдаст.

— Ну, что теперь. Вы на хуторе все сделали добре. С живыми варнаками разберемся — хоть этих тварей поменьше по нашей земле ходить будет. С трофеями тоже решим, только не скоро это. Там многое уворованное, полицию, как ни крути, привлекать придется. А как все сладим, я честь по чести награду вашу в Волынскую отправлю с оказией, — сказал атаман Клюев.

— А вы давайте отдыхайте, да и можете домой собираться. Все, что смогли, уже сделали. За это вам низкий поклон. В штаб Кавказской линии в Ставрополь доклад подробный составлю на имя Рудзевича Николая Александровича, и о вашей роли в этом — тоже. В том будьте спокойны.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич, — ответил хорунжий Щеголь. — Мы завтра тогда на рассвете в Волынскую направимся.

— Мамка, мамка! — раздался радостный девичий крик. — Гришка возвернулся! Гришка!

Я только слез с Ласточки, как маленький сумасшедший ураган чуть не снес меня с ног. Подхватил Машку на правую руку, а левой, держа уздечку, повел лошадь под навес. Из хаты выглянула улыбающаяся Аленка, за ней дед. Из бани выглядывал Аслан.

Аленка подошла, крепко обняла, забрала Машу с моих рук. Дед стоял у ворот, опираясь на палку, глаза так и светились.

— Ну, Гришка, вернулся-таки, — протянул он.

Я подошел и крепко обнял старика, в этот момент особенно ясно поняв, как успел по дому заскучать. Машка вырывалась из Аленкиных рук, стремясь снова забраться ко мне.

— Гришка, а ты татей видал? А стрелял? А в голову попал? — тараторила она, не переводя дыхания.

— Тише ты, егоза, — хмыкнул я. — Дай хоть воды с дороги попить.

Аслан тем временем вышел из бани, вытирая руки холстиной.

— Ну что, мыться собрался? — спросил я. — Неужто сам затопить намерился?

Он коротко кивнул.

— Дед велел, — спокойно ответил Аслан. — Да и я не против кости погреть, уже вроде можно. А то он мне все уши прожужжал, какая у тебя баня дивная, а я так и не бывал.

— О, это разговор! — обрадовался я. — Тогда сегодня и попаримся. Будем бесов выгонять.

— Как это — бесов? — прищурился Аслан.

— А вот тебе загадка, — ухмыльнулся я. — Терпи теперь и жди.

— Поди, Гриша, чего покажу, — сказал Аслан, махнув мне рукой и улыбнувшись.

Я сбросил с плеча суму и пошел за Асланом к сараю. Там меня и вправду ждал сюрприз.

В сарае в аккуратных рядах висели и сушились веники. Связаны ровно, добротно. Я прикинул и присвистнул — штук под сотню. В основном дубовые, крупные такие, ладные. Между ними мелькали темные, колючие — можжевеловые.

— Ну ты дал, — сказал я. — Это ты все сам связал?

— Дед велел, — чуть смущенно сказал Аслан. — Я поглядел, как твои связаны были, так и повторил. Не мудрено, чай.

Я потрогал один веник, взвесил на ладони.

— Нормально, — кивнул я. — Сегодня будем из тебя дурь выбивать.

У Аслана глаза округлились, рот приоткрылся.

— Какую это дурь, Гриша?

— Да шучу я, Аслан, не переживай.

К вечеру в бане у нас собралась отменная мужская компания. Пришел Яков. Сосед Трофим с Пронькой. Сидор, как в прошлый раз, приволок бочонок пива и такой же с квасом — холодненьким, прямо с ледника. Да и на улице уже середина октября, не май месяц. После бани даже лучше, что из жара выходишь не в духоту.

Дед уселся на нижнюю полку, стукнул кулаком по доске:

— Ну, казаки, — сказал он, — давайте-ка подлейте там на камушки.

Парилку натопили знатно. По ощущениям — все сто там было, не меньше. Доски под задницей горячие, камни шипят и гудят, когда поддаешь.

Мы привыкли к пару и сидели молча, слушая тишину. Как ни странно, в бане это всегда получается на загляденье.

Аслан глянул на меня прищурившись, прервав медитацию:

— Ну и как бесов гонять станешь? — спросил он. — Ты ж говорил, будем сегодня.

Я улыбнулся и начал:

— С нечистой силой у нас на Руси, Аслан сын гор, борются уже, почитай, тысячу лет.

— С тех пор, как веру от греков приняли, — вставил дед, кивнув.

— Вот-вот, — подхватил я. — Тогда впервые чеснок от греков из Византии привезли на Русь. С тех пор его много куда пользуют.

— Это как? — не понял Пронька.

— Сейчас увидишь, не торопись. Баня торопливых не любит, — сказал я.

А дед добавил: — Будешь в бане спешить — поскользнешься, да жопой на камни горячие сядешь. Потом будешь красной задницей всех станичных девок пугать.

В парилке раздался гогот, особенно надрывался Сидор.

Я выскочил в предбанник, где заранее приготовил глиняный кувшин. В него еще днем надавил и отжал головок двадцать чеснока. Получилась густая кашица. Я хорошенько отжал ее через тряпицу. Жмых выкинул, а вот водица вышла что надо — пахучая, резкая, аж в нос шибает.

Вернулся в парилку с кувшином.

— Во, казаки, вот это наша артиллерия, — хмыкнул я.

Налил в ковш немного воды, плеснул туда чесночной вытяжки, размешал.

— Держитесь за полки, — предупредил я и вылил ковш на раскаленные камни.

Камни зашипели, вырвался густой белый пар. Но уже не обычный — с таким духом, что у меня самого глаза на лоб полезли. Чеснок разошелся по парной моментально.

— Ого! — закашлялся Сидор. — Сейчас будем духмяные, как сало Агафьи!

Раздался дружный хохот.

— Дыши, дыши глубже, — хохотнул Яков, хлопнув Аслана веником по спине. — Чтоб никакая нечисть к тебе потом не подступилась.

— Это не шутки, дыханию очень хорошо помогает. Нос прочищает — будь здоров, — добавил я.

— Если и подступится сюда бес какой, — простонал Трофим, — то тут сдохнет еще в предбаннике.

Еще пару заходов — и мы были как вареные раки. Все, кроме деда, раза по два с головой нырнули в наш пруд. Деда я просто облил водой из ведра, что за день настоялась. Не дело ему в ледяную воду прыгать — мало ли, сердце крякнет.

Чесночная баня всем понравилась. По крайней мере, никто не сбежал, а отзывы были только восторженные.

Когда мы уселись на веранде, уже стемнело. Две керосиновые лампы, подрезанные мною на малине в Пятигорске, давали неплохой свет.

Небо темное, чистое на удивление, звезды как семечки рассыпаны. Где-то в соседних дворах изредка лаяли собаки.

На столе стояли простые закуски: хлеб, огурцы, сало, лук, вареная картошка в мундире. Сидор разлил квас и пиво по кружкам. Мы неспешно беседовали, запах чеснока, казалось, пропитал все тело и еще держался на языке.

— Гришка, — вдруг сказал Яков, — ну-ка давай свою байку про русскую и татарку. Видать, деду не сказывал — пусть посмеется.

— Ой, не надо, — скривился я. — Еще потом прилетит.

— Игнат Ерофеевич, ты если что сразу его веником, — подмигнул Сидор.

Дед только поправил усы.

— Рассказывай уж, — сказал он.

Пришлось. Я повторил ту самую историю про вдовушек, про Галимжана и Василия, про то, что одни песни поют, а другие… песням татарским не обучены.

Смеялись все. Сидор в этот раз так ржал, что поперхнулся квасом, и Трофиму пришлось хлопать его по могучей спине ладонью.

Дед тоже гоготал, утирая глаза краем полотенца. И никакой нотации не последовало, что меня искренне удивило.

— Эх ты, — покачал он головой. — Вон как, значит, татарских песен не знать.

Кружки с квасом и легким пивом звенели, баня остывала. Голова была легкая, тело — тоже, будто камень с плеч свалился.

Я уже начал зевать и прикидывать, как бы по-тихому свинтить в кровать, как Аслан легонько тронул меня за плечо.

— Григорий, — тихо сказал он. — Можно слово скажу… тебе и деду.

В голосе было что-то такое, что сон как рукой сняло.

— Говори, конечно, — ответил я, переглянувшись с дедом.

Аслан немного помолчал, видно было — переживает, и сказать ему нелегко.

— В чем дело, сынок? — спокойно спросил дед. — Молви, не мнись.

Аслан перевел взгляд с него на меня, снова на деда. Глотнул, расправил плечи.

— Я… — негромко сказал он. — Я хочу посвататься к Алене.