Казачонок 1860. Том 2

Глава 18 Между долгом и судьбой

Я всерьез задумался над предложением Афанасьева. Дело он измыслил не простое — работать на него по-настоящему. Интересно, как он это себе представляет? Даже поняв за последнее время, что я по возможностям на голову превосхожу по умениям сверстников, в глазах окружающих я все равно останусь мальчишкой. Может, ему как раз это и нужно — тихий карманный головорез. Подумать о таком стоит серьезно.

У Андрея Палыча в Питере есть серьезный покровитель, и работает он, судя по всему, не на свой карман, а на государство. По духу мне это близко: в прошлой жизни я только и делал, что служил, пока не списали по ранению. И здесь, выбирая путь, другого для себя тоже не вижу. Род Прохоровых, насколько успел узнать, уже не первый век стоит на защите интересов государства.

Одно знаю точно — в политику лезть не хочу ни при каких обстоятельствах. Впрочем, что мне сейчас загадывать: четырнадцать стукнет только летом 1861 года, до полноценной службы еще как до Парижа раком. Пока я условно свободен, кроме обязательств перед своими, могу приносить реальную пользу и без чина. И про Жирновского забывать нельзя. Раз уж эта тварь каким-то образом связана с хозяином жизни Рубанским, пройти мимо не получится ни при каком раскладе.

Недавно граф шустро удирал из своей усадьбы, но что помешает ему летом 1861-го снова объявиться в своих пенатах и начать новую игру? Не верится, что он про меня забыл. Его отлаженная схема посыпалась именно тогда, когда в нее влез один казачонок. Я это понимаю — значит, и граф не дурак, тоже сложит два и два. Дойдет — и он непременно начнет искать способ меня убрать.

Так что выбор вроде бы есть, но, по сути, его нет. Либо меня рано или поздно подловит и грохнет Жирновский, либо я его. В правосудие верится слабо: явное участие в покушении на офицера секретной части этому козлу уже сошло с рук. И дальше заступников наверху у него хватит. Значит, сработает только полная зачистка.

Я потянул с ответом, потом все же перевел на него взгляд и спросил:

— Андрей Павлович, а вас со службы усилиями графа не погонят? Помнится, вы о таком варианте в Георгиевске думали.

— Так уже пробовали, — усмехнулся он. — Сразу, как только я на ноги встал, прилетел из столицы голубь счастья. Но мой покровитель в Санкт-Петербурге на этот раз оказался фигурой потяжелее и вмешался. Пока он на коне, меня не трогают. Главное — это самое «пока». Он тоже многим дорогу перешел, там своя грызня в высоких кабинетах. Даст Бог, сдюжит. Ну, что ты думаешь делать, Гриша?

Я покатал в ладони пустую кружку, подвинул к краю стола и вернул обратно.

— Скажу так, — выдохнул я. — Вопрос непростой. Даже если бы я захотел уйти в сторону, Жирновский мне этого не даст сделать. Похоже, он решил со мной покончить при любом раскладе. Подтверждений тому хватает, и вы о них прекрасно знаете.

— Верно, — кивнул он.

Я взглянул на него.

— У меня будут свои условия.

Он скрестил руки на груди.

— Говори.

— Первое, — поднял я палец. — Родных моих при любом раскладе надо вывести из-под удара. Ни дед Игнат, ни девочки пострадать не должны.

Он кивнул: мол, продолжай.

— Второе. Атаманов Клюева и Строева подставлять тоже не дам. Казаки они добрые, а время показало, что сверху им может прийти приказ, который пойдет вразрез с нашим делом. Тот же обыск у Михалыча о многом говорит.

Я на миг задумался.

— Третье. Политика мне глубоко неинтересна. В интриги и подковерные игры лезть желания нет ни сейчас, ни потом. И от этого ты, Андрей Павлович, меня должен уберечь, по крайней мере не втягивать.

Уголок его губ дрогнул.

— Успокойся, Григорий, — сказал он. — И не собирался, какая тебе политика, — махнул рукой. — По Строеву и Клюеву согласен, но, если графья подсуетятся, моих сил может и не хватить. По родным твоим тоже добро: что смогу — сделаю.

Он на миг замолчал. За окном прошелестел ветер, во дворе что-то брякнуло — Михалыч или Прошка ведрами гремят.

— Я ведь тебе все прямо сказал, — продолжил Андрей Павлович. — Как есть расклад выложил. А ты уже решай. Я не прошу тебя предавать своих, — тихо добавил он. — Наоборот, если удастся вывести на чистую воду таких, как Рубанский и Жирновский, да не допускать подобных до серьезных постов на Кавказе, в станицах по всей линии жить спокойнее станет.

— Вы сами-то верите в это? — усмехнулся я.

Он только вдохнул, а я поднял ладони, прерывая:

— Не спорю, таких тварей давить надо. Вот только избавиться от них до конца невозможно, Андрей Павлович. Это как с клопами в доме: в одной горнице отраву рассыплешь — день кусать не будут, а на третий из другой комнаты прискачут. А еще хуже, что даже если вытравишь во всей хате, то соседи новых подбросят.

Я снова улыбнулся.

— Я о чем говорю: борьба эта бесконечная. В любые времена будут появляться свои Рубанские и Жирновские. Так было раньше, пройдет век али два — ничего не поменяется, поверьте.

— Да, Гриша, — почесал затылок штабс-капитан, — непростой ты казачонок.

— Добре, Андрей Павлович, я с вами. И еще одно: при случае неплохо бы иметь какую-нибудь бумагу. Дело повернуться может по-всякому. Не горит, но подумайте. Размахивать ею направо-налево не стану, зато при нужде сильно поможет.

— Знал, Гриша, — улыбнулся офицер. — Знал, что примерно так и ответишь. Бумагу организуем, но не обещаю, что быстро: надо подумать, какую. Был бы ты постарше — проще. А так хорошенько взвесить надо. Спешить тут незачем.

Я кивнул.

— Ладно, — хлопнул я ладонью по столу. — Раз сговорились, давайте ближе к делу. Что с Лагутиным делать будем?

— Сейчас — ничего, — сказал он. — До вечера он здесь посидит. А к ночи, как стемнеет, будем его выводить.

— Куда? — спросил я.

— Сначала — в Пятигорск, — ответил он. — У меня там человек надежный, фельдшер. Не больница, конечно, но лучше вашего погреба. Ночью провезем, и место у него укромное сыщется.

— А если опять заявятся? — прищурился я.

— Перед тем, как сюда зайти, — улыбнулся краем губ Андрей Павлович, — я справлялся, что в городе творится. Так вот, они сейчас окрестности Пятигорска прочесывают. Думаю, день-два можно не ждать гостей. Да и как они опять к атаману Клюеву с повторным обыском придут, не представляю — это уже будет… — он покрутил рукой в воздухе. — И пара моих людей сейчас в Пятигорске за делом этим следит, чуть что — знать дадут.

— Добре, — сказал я.

Он наклонился вперед.

— Сегодня к полуночи ты со Степаном переносите Лагутина из погреба в телегу, — тихо проговорил Андрей Павлович. — Ее скоро мой человек пригонит. На телеге сено будет, вот и разместите Лешу так, чтобы видно не было. И часов в девять-десять провернем, перевезем его на новое место.

— А я?

— Ты рядом будешь, — ответил он. — Лучше без лошади, в стороне держаться и страховать. И маскировку какую приготовь. Мало ли придется прорываться — надо сделать так, чтобы не смогли тебя опознать. Ну и коли стрелять доведется, то без смертей. Служаки ведь, по сути, приказ выполняют, особенно нижние чины. Они ни в чем не виноваты.

— Это да, мне и самому лишнюю кровь лить не с руки.

— Главное, чтобы Лагутин выкарабкался, — он замолчал.

— Выживет, — уверенно сказал я. — Организм у него крепкий, особенно если фельдшер ваш ничего не испортит. Рану обрабатывать нужно правильно, питание хорошее, ну и покой. Через пару недель, думаю, Алексей на ноги начнет вставать.

— Надеюсь, — тихо ответил он.

Мы еще немного обсудили мелочи: во сколько выдвигаться, через какой выезд из станицы идти, как вести себя, если нарвемся на дозор.

— Ну, — наконец сказал он, — кажись, все оговорено. Ты к Степану сходи, скажи, что я с ним после поговорю, как дело сладим. Отблагодарю, в долгу не останусь. Я здесь посижу еще, а потом выйду через черный ход.

— Добре, — кивнул я. — Тогда телегу ждем, ну и вечером встретимся.

Я уже поднялся, но все-таки задержался.

— Андрей Павлович, — сказал я, — я тебе поверил. Но и ты меня не обмани.

— В чем именно? — приподнял он бровь.

— В том, что мы не расходный материал, — ответил я. — Дед, станица, Михалыч — это все близкие мне люди. И если кто-то решит втравить их в игру, чтобы свои интересы выше твоего слова, данного мне, поставить, не обессудь тогда.

— Понял, — коротко сказал он. Я заметил, как Андрей Палыч при этом сглотнул.

Он порылся во внутреннем кармане и достал сложенный вчетверо листок. Положил на стол и подтолкнул ко мне.

— Здесь адреса. В Пятигорске, в Георгиевске, один — ближе к Ставрополю. Люди, через которых ты всегда сможешь со мной связаться. Если что-то увидишь, услышишь, поймешь — не тяни. Это все люди доверенные, подвести не должны.

— Добре, — сказал я, кивнул и вышел из горницы.

Спустился в погреб с кувшином теплой воды, чистыми тряпицами и кружкой. Ступени скрипнули, снова пахнуло сыростью и овощами.

— Живой? — спросил я, хотя и так видел.

— Угу, — хрипло ответил Алексей.

Я присел рядом, потрогал лоб, шею. Проверил пульс на сонной артерии — ровный, слава Богу, без скачков.

— Жара нет, — сказал я. — Это хорошо. Сейчас чуть больно будет, — предупредил я. — Повязку сменим. Уже скоро тебя к фельдшеру будем переправлять, Андрей Павлович распорядился.

Старая повязка присохла крепко. Я смочил ее теплой водой, дал немного отойти. Аккуратно стал отдирать, следя, чтобы не разбередить шов. Рана пока выглядит не очень, но и не смертельно. Покраснение вокруг осталось, зато гноя меньше, запах не такой гадкий стал. Значит, организм с заразой бороться продолжает.

— Глубоко же тебя цепанули, — пробормотал я. — Но кишки целы, живот мягкий — это главное, Леха. Если бы внутри что-то прорвало, ты бы тут по стенкам метался. А так, глядишь, скоро за девками бегать начнешь.

Алексей дернул губами в подобии улыбки.

— А-а…

— Не ной, — фыркнул я. — Жить хочешь — терпи.

Обработал края самогоном, насквозь пропитал чистую тряпицу, наложил новую повязку. Стянул, но без фанатизма, чтобы кровь хоть немного могла гулять, лишнего не передавил.

— Дыши глубже, — сказал я. — Легкие должны работать.

Он сделал пару осторожных вдохов, поморщился.

— Молодец, — кивнул я. — Сейчас вот бульон попьешь и отдыхай до поры.

Я помог ему приподняться, подсунул под голову свернутый в валик полушубок, поднес кружку.

— Не спеши, — сказал я, — не отниму.

Он послушался. Половину кружки осилил, после глаза опять стали тяжелыми.

— До ночи дотерпишь? — спросил я.

— Дотерплю, — выдохнул Алексей.

Я поправил одеяло и поднялся наверх.

К вечеру телега, как и обещал Афанасьев, уже стояла под навесом — невзрачная, потертая. Таких по дорогам много. В ней слой сена, сверху пара мешков, похоже, шерстью набитых, сбоку висит старый, затертый кафтан.

Мы со Степаном переглянулись, когда окончательно стемнело.

— Пора, — сказал я.

— Пора так пора, — вздохнул он.

В погреб спустились вдвоем. Я еще раз проверил повязку, дыхание, пульс.

— Ну что, Лагутин, прогулочка нам предстоит, — сказал я. — Терпеть будешь?

— Куда я денусь, — слабо усмехнулся Алексей. — Лишь бы опять не стрельнули.

— Будешь хорошо себя вести — ограничимся телегой и редкими кочками, — сказал я.

Мы подняли его осторожно, насколько получалось. Когда тащили, Алексей пару раз прошипел сквозь зубы.

— Дыши, дыши, — тихо сказал я. — Носом вдох, ртом выдох. Не зажимайся.

Выбрались во двор. Сумерки уже сгустились, стало довольно прохладно. Не май месяц, чай. Но для нашего дела такая погода даже лучше. Благо постояльцы у Михалыча тихие были и в этот день не отсвечивали.

Мы с Михалычем разгребли сено и уложили Лагутина, я накрыл его одеялом, сверху присыпал сеном.

— Дышать есть чем? — спросил я, наклоняясь к его лицу.

— Есть, — прошептал он. — Только заснуть могу.

— Спи, конечно, только во сне не заори, а то конфуз может случиться.

— Хорошо, Гриша, — прохрипел Лагутин.

Я поправил сено вокруг, сверху для вида кинул старый мешок. Теперь, если не знать, что там человек лежит, ни за что не догадаешься.

— Ну как ты, Михалыч? — спросил я, когда мы возвращались в зал. — Не пожалел, что связался с нами?

— Поздно, Гриша, — отрезал он. Потом, помолчав, добавил: — Я человека по глазам вижу. Твой штабс-капитан… — он кивнул на горницу, где недавно сидел Афанасьев, — не из тех, кто людей на полымя за просто так бросает. Ну, а коли обманул — с него и спрос будет.

Он, кряхтя, присел на лавку, потер ладонями лицо.

— Я не тороплю, Григорий, — сказал он тише. — Объяснит он мне все когда-нибудь — ладно. Не объяснит — тоже. Лишь бы дело завершилось, да станице нашей оно не аукнулось. Ну а тебе я верю.

— Спаси Христос, Михалыч! — похлопал я его по плечу.

К ночи я начал готовиться к выходу. Черкеску убрал в сундук — не хватало еще, чтобы кто глазастый срисовал меня. Нужна была одежда попроще, чтобы лишний раз и внимания не обратили.

— Степан Михалыч, — спросил я. — У тебя не завалялось чего попроще? Из того, что и жалко не будет, если испачкаю али вовсе порву? Для дела надо.

— Есть одно, — задумчиво сказал он. — Помнишь, летом у меня возчики гуляли? Ты тогда тоже останавливался. Один из них напился крепко, так свой армяк старый у меня и забыл. Я его сперва на тряпки оставить хотел, да рука не поднялась — крепкий, зараза. Вот валяется до сих пор.

Принес. Серый, местами протертый, но не дырявый. Я влез в него, затянул пояс.

— Вот, — сказал я. — Совсем другой человек.

— В том-то и дело, — хмыкнул Степан. — На конюха или пастуха походишь.

Под одежду я привычно рассовал ножи, проверил пояс, на нем висел Лефоше. Кольт пока будет в сундуке. Сегодня главная задача — тихо провести телегу, а не воевать на улицах Пятигорска.

Поужинали на скорую руку. Я съел миску борща со сметанкой да пару ломтей хлеба, похрустел соленым огурцом. Особого аппетита не было, думы думал, но на пустой желудок ночью бегать — себе хуже.

Телега тем временем уже час как стояла под навесом, готовая. Лагутин там притих. Я пару раз подходил, прислушивался — дыхание слышно, легкое сопение. Дрыхнет, значит, и слава Богу.

Стемнело, только редкие звезды пробились между тучами. Я глянул на свои хронометры. Стрелка показывала без четверти десять.

— Пора бы уже, где Афанасьева носит? — тихо сказал я. — Если сейчас выдвинемся, как раз к полуночи в Пятигорске будем, с небольшим запасом.

Андрей Павлович появился бесшумно, как и обещал. Вошел через черный ход, уже без бороды, но в той же неприметной городской одежде.

— Телега готова? — спросил он.

— Ждет, — кивнул я. — Алексей внутри спит.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Тогда поехали.

Колеса телеги скрипнули, когда она тронулась с места.

— Авдей, — сказал Андрей Павлович возчику. — Ты сидишь на облучке, едешь как обычно. Если кто спросит — сено везешь знакомому в Пятигорск, просто припозднился. Я рядом пойду по дороге, будто не с тобой, иначе подозрительно.

— А я? — спросил я у офицера.

— А ты, Гриша, — в стороне, — ответил он. — Шагов пятьдесят позади. Будешь наш ангел-хранитель. Если что — заметишь раньше нас, знак подашь.

— Добре, — сказал я.

Мы открыли ворота. Телега, скрипнув еще раз, выехала со двора и медленно покатилась по улице. Я подождал, пока она отъедет на положенное расстояние, затянул пояс и двинулся следом, держась в тени заборов. Ночь только начиналась, и я очень надеялся, что обойдется без лишнего шума.

Проснулся сам — сегодня никто не будил, не тряс. Организм уже открытым текстом требовал отдыха от постоянного напряжения. Не железный же я человек, в конце концов. Первым делом глянул на свои часы. Стрелка показывала десять утра.

— Вот я и поспать, — буркнул, почесав затылок.

Ночь в памяти всплывала обрывками. Темная дорога, редкие огни вдалеке. Один раз патруль на тракте показался — мы вовремя в сторону ушли, телегу окольным путем провели. Я в канаве измазался, оступившись в темноте.

В Пятигорск вошли уже ближе к полуночи. Фельдшер Афанасьева оказался толковым. Он только цокнул языком, когда мы Лагутина подняли, и сразу принялся за дело, не задавая лишних вопросов.

— Жить будет, — сказал он после осмотра. — Хороший врач ему рану зашил.

Афанасьев, услышав это, глянул на меня, приподняв бровь. Я только пожал плечами. Андрей Павлович остался у него, договариваться, как дальше лечить Леху. Мне же велел возвращаться к Михалычу. Я вернулся уставший, шмякнулся на койку и провалился в сон.

Сейчас в комнате было непривычно тихо. С улицы едва доносился скрип колес да чей-то крикливый голос у колодца. Я потянулся, умылся холодной водой. Из зеркальца с трещиной на меня смотрел тот же казачонок, что и в первый день моего попадания, разве что покрепче чутка стал да следов побоев не осталось.

— Красавец, — хмыкнул я.

В зале пахло кашей и чаем. Степан Михалыч сидел у окна, ковырял ложкой в миске и выглядел слегка помятым.

— Здорово ночевали, — встретил он меня, прищурившись. — Думал, так и будешь до обеда храпеть, пока тебя из койки не вытащат.

— Спаси Господи. А что, уже были желающие? — спросил я, садясь напротив.

— Нет, — махнул он рукой. — Тихо. Ко мне пока никто не совался. Видать, ищут уже в другом месте.

— Ну и добре, — сказал я. — Лагутина довезли нормально, фельдшер за него взялся. Так что, Михалыч, считай, ты человека спас.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал Степан.

Он потянулся к чайнику, плеснул себе в кружку, потом глянул на меня поверх края:

— Ты бы чего в брюхо закинул. Щи еще остались.

— Щи щами, — сказал я, — но у меня в мыслях было другое.

— Это какое же? — подозрительно спросил он.

— Сейчас увидишь.

Я смотался на базар, как только позавтракал. Ноги сами дорогу помнили — к ряду, где восточные сладости продают. Пахлава там была такая, что в прошлый приезд брал: медом пропитанная, с орехами, что хрустят на зубах. Cам ее любил, но главное — помнил, как у Михалыча глаза загорелись, когда я ее к чаю достал.

— Давай, матушка, вон тот поднос, — показал я. — И еще горсточку вон тех, поменьше.

— Деньги-то есть, хлопчик?

— Не впервой беру, — усмехнулся я, вытаскивая кошель. — Не обижу.

Расплатился, попросил завернуть все в чистую тряпицу, спрятал под полушубок и пошел обратно, лавируя меж людей.

Когда я вошел в зал, Степан уже хлопотал по хозяйству.

— Ты чего это шастаешь туда-сюда, — проворчал он.

— Я по делу, — сказал я и бухнул сверток на стол.

— Что там еще? — недоверчиво спросил Михалыч, но тряпицу развязал.

Запах меда и орехов ударил сразу. Усы у него дрогнули.

— О-хо-хо… — только и выдохнул он. — Это, казачонок, уже излишество.

— Ничего, после такого дела и побаловать себя можно, — сказал я.

Он молча взял кусочек, попробовал, прижмурился от удовольствия.

— Вот за это, Григорий, — сказал он после второго куска, — я готов был бы и еще одного Лагутина спрятать. Приводи, — и расхохотался.

— Не зарекайся, — фыркнул я.

— Я ненадолго тут еще задержусь, — сказал я. — Часок-другой у тебя посижу, потом надо будет собираться в Волынскую.

— Рано же еще, — тут же отозвался Степан. — Отдохни как следует.

— Я и так отдохнул, — пожал я плечами. — Дед, небось, уже меня потерял. Дел в станице навалом.

Степан вздохнул.

— Ну да, Игнат Ерофеевич может, коли решит, так и выпорет, — сказал он.

— Точно, — усмехнулся я.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем обычно.

— Ты, Гришка, береги себя, — сказал он тихо. — Я старый уже, многое повидал. Таких, как ты, судьба редко жалеет.

— Да мне ее жалость до одного места. Лишь бы удача не отступала, да в семье все ладилось.

— Это верно, — пробурчал он.

— Ладно, Степан Михалыч, — сказал я, допивая чай. — Пойду лошадей гляну, потом вещи собирать начну. Да и в путь, если погода не испортится.

— Заезжай, как снова в Пятигорск податься надумаешь, — сказал он, тоже поднимаясь.

— Заеду, — кивнул я. — Еще к шорнику вашему надо. Должен сделать мне удобную вещь, если не запьет, конечно.

Мы оба усмехнулись.

— Спаси Христос, Григорий, — сказал он уже почти шепотом.

— Во славу Божию, Степан Михалыч, — ответил я.

Вышел во двор и вдохнул холодного свежего воздуха. Где-то вдали виднелись горы, припорошенные свежим снегом. Дело было сделано. А мне самое время возвращаться домой — в Волынскую, к своим.