Казачонок 1860. Том 2

Глава 14 Холодная вода

Вода в этой бурной речушке была ледяная. Глаза резануло, дыхание сбило. Вода мутная, разглядеть что-либо чертовски сложно. Я сделал несколько гребков по течению, туда, куда снесло парнишку, и наконец разглядел мутные очертания его фигуры.

Пацана крутило, как тряпичную куклу, метрах в двух от меня. Я сделал еще пару гребков — ноги тут же свело судорогой. Поднырнул, ухватил мальчишку за кафтан, притянул к себе.

Он почти не дергался, видимо, воды уже успел нахлебаться. Я рявкнул прямо ему в ухо:

— Держись, малой! Главное — дыши!

Стал выгребать к берегу, выбираясь к мели. Ноги уже доставали дна, но нещадно скользили по камням.

— Давай сюда! — донеслось с берега. — Мы тут!

Станичник, зашедший по пояс в воду, уже тянулся ко мне правой, левой рукой держась за куст. Лицо синее, губы дрожат, да и у меня, похоже, в тот момент было не лучше. Я подтолкнул к нему пацана.

— Лови своего героя! — крикнул я казаку.

Он вцепился в сына, прижал к груди, потащил к мели. Я еще пару шагов сделал — и тоже вышел на более-менее твердый грунт. Было так холодно, что я даже в прошлой жизни ничего подобного не припомню. Мерзнуть доводилось, но чтобы вот так…

«Выходи, дурень, — прохрипел я самому себе. — Замерзнешь тут насмерть».

Поднялся, шлепая по воде, и выбрался на берег.

Мелкая девчонка сидела прямо на мерзлой траве и рыдала, прижимая к себе младшего братца. Тот уже не ревел, только всхлипывал, зубы отстукивали марш.

Старший лежал на спине, распластавшись, как выброшенная на берег рыба. Его отец тряс его за плечи:

— Ванюшка! Ваня, сынок, дыши…

Я подскочил к пацану, бухнулся на колени рядом. Губы синюшные, глаза закатились, грудь не двигается.

— Так, Ваня, — выдохнул я. — Не вздумай мне тут умирать, ясно?

Оттащил его чуть выше, туда, где было посуше. Повернул набок, приподнял за плечо и пару раз резко надавил ладонью под ребра. Изо рта выплеснулась вода, он дернулся.

— Ты что делаешь? — растерянно спросил казак, все еще держа сына за руку.

— Жить его заставляю, — коротко бросил я. — Отойди чуть поодаль, Савелий.

Перевернул пацана на спину, запрокинул голову. Разжал зубы, большим пальцем приоткрыл рот, чтобы язык не перекрывал горло. Руки сами отработали то, что когда-то вдалбливали на занятиях.

Тогда, в той жизни, мы отрабатывали это на резиновых манекенах. Я вспомнил, как в спортзале пахло потом, резиной и старой краской, инструктор орал, что «ошибка недопустима, у вас будет одна попытка». А тут вместо манекена — мокрый пацан, и попытка действительно одна.

Одна ладонь — на середине груди, вторая — сверху. Пару раз надавил, чувствуя, как под пальцами пружинит грудь. Потом прижался губами к его рту, сделал выдох.

Еще.

— Дыши, Ваня, — пробормотал я. — Давай, парень, не ленись.

После третьего захода он вдруг дернулся, закашлялся. Сначала тихо, потом сильнее, содрогаясь всем телом. Изо рта хлынула мутная вода. Он судорожно вдохнул, грудь дернулась, глаза приоткрылись.

— Вот так, — выдохнул я, отстраняясь. — Живой.

Ваня снова хрипло вдохнул, всхлипнул и слабо попытался повернуть голову.

— Па… — еле слышно сорвалось у него.

Савелий тут же повис над ним:

— Тут я, тут, сынок… Спаси Христос, Гриша, — он повернул ко мне голову, голос слегка дрогнул.

Я сел рядом, чувствуя, как руки наконец начинают дрожать не от холода, а от отступающего прилива адреналина.

— Держи его, Савелий, — сказал я тише. — Главное, гляди, чтобы голову не запрокидывал. Вот так. Лучше чутка на бок.

Он только кивнул в ответ, не отрываясь от сына.

Нужно было срочно согреваться, иначе мы все рисковали заболеть. Воспаление легких после такого переохлаждения схватить проще простого. А вот вылечиться от него в это время, без антибиотиков, — задача не из простых. Если память не изменяет, смертность сейчас доходит до восьмидесяти процентов. Короче, надо шевелиться, и поживее.

Глянул на девчонку — она прижимала к себе младшего, у обоих зубы стучали, как ложки о чугунок. Лица белые, мокрая одежда висит, как тряпка. Савелий то ли сам околел, то ли еще не пришел в себя: он так и сидел, держал Ваню.

— Садимся вон туда, к кустам, кучнее, — показал я ближе к склону. — Там ветер поменьше. Савелий, давай живее! Если хочешь, чтобы все дети выжили — торопиться надо! — гаркнул я.

Он встряхнул головой и подхватил старшего сына на руки. Я же взял мелкого, глянул в большие испуганные глаза.

— Как тебя звать, герой? — спросил я.

— Фе… Федя, — выдавил он, цепляясь за мой ворот.

— Добре, Федя. Держись.

Мелкий кивнул серьезно, будто я поручил ему важное задание. Руками вцепился в ворот так, что я аж хмыкнул. Девчонке подал свободную руку.

— Давай, красавица, за нами. Тебя то, как звать?

— Настя я, — всхлипнула она.

— А я Гриша.

Она махнула рукавом, вытирая нос, и всхлипывать перестала. В глазах все еще слезы, но подбородок уже почти не дрожит.

Мы выбрались к кустарнику, где земля была хоть и холодной, но более-менее сухой. Я отошел к Звездочке, сделал вид, что достаю два одеяла из переметной сумы. На самом деле они лежали в сундуке. Оттуда же достал горячий чайник — с чаем, считай кипяток. Я его для дороги заранее приготовил и убрал в сундук. К черту сейчас конспирацию, когда дети погибнуть могут. Да и не до того им, чтобы глупые вопросы задавать.

— Так, быстро, все раздеваемся! — велел я. — Всю мокрую одежду снимаем и вот в одеяла заворачиваемся.

Принес всю запасную одежду, что лежала в сундуке, и мы стали переодеваться. Исподнего на всех хватило, кроме Савелия. Да и размеры у нас разные. Мелким, конечно, все тряпье, что дал, великовато, но сейчас не до жиру.

Налил в две кружки горячего чая, одну дал Савелию, из второй сам сделал пару глотков и передал Насте.

— Чай пейте, согреться надо. Савелий, как напоишь Ваню — помогай с костром.

Станичник после пары глотков чая начал приходить в себя. Одежду он тоже снял. Своих сухих вещей у него не было, я дал ему холстину, в которую тот обернулся.

Кустарник был, слава богу, почти сухой. Ветки хоть и тонкие, зато их много. Я начал ломать и бросать рядом в кучу. Савелий без разговоров подключился. За несколько минут мы ободрали куст — вышла приличная куча хвороста для костра.

— Савелий, продолжай, а я огонь разводить начну.

Он глянул на детей и принялся ломать ветки на следующем кусте.

Из сумы на седле я вытащил тряпицу, что держал под огнивом. Пара резких ударов кремнем — искры посыпались, одна зацепилась за трут. Тот вспыхнул, задымил, схватил тонкие ветки.

— Есть, — выдохнул я.

Через минуту уже потрескивал маленький костер. Дым повалил прямо в лицо, но я только отмахнулся. Терпкий, с привкусом сырой коры. Нос защипало, зато от огня сразу стало как-то теплее.

— Подсаживайтесь, — кивнул я детям. — Сначала спинами к огню, потом повернетесь. И одеяла подберите, не подожгите.

Они послушно подползли ближе, прижимаясь друг к другу. Я подкинул еще хвороста, потом веток потолще. Усадил детей плотнее, развернул спинами к ветру, укрыл одеялом.

Потом махнул рукой Савелию:

— Тащи Ваню сюда.

Мы все расселись возле костра, от огня становилось теплее. По крайней мере, опасность болезни для детей я уменьшил, как мог, а дальше все будет зависеть от их организмов и иммунитета. Даст бог, без беды обойдется.

Все напились горячего чаю и стали оживать. Я велел Савелию оставаться с детьми, а сам сходил за его лошадьми. Одна и сама подбиралась к нам, вторую станичник привязал к кусту. Я подвел животных ближе к костру — им тоже нужно было согреться.

Савелий сидел на корточках, прижимая Ваню к себе. У того лицо порозовело, дыхание стало глубже. Батя силком влил в него несколько глотков чаю.

— Ну что, дышит? — я присел рядом.

— Дышит, — Савелий кивнул, и глаза у него блеснули. — Григорий… как тебя по батюшке-то?

— Брось дурью маяться, не дорос еще, — усмехнулся я.

— Настя… Федя… — он оглядел остальных. — Вы как, детки?

— Уже теплее, батюшка… — призналась Настя.

Федя просто кивнул, кутаясь в одеяло.

— Потерпите, — сказал я. — Сейчас еще чайку сделаем — и вовсе добре будет, песни петь станем.

— Спаси Христос… дядь Гриша, — хрипло сказал Федя.

— Во славу Божию, Федя. Только в следующий раз давай без купаний, ладно?

Небо в этот день было серым и низким. И на этом фоне мелькнула знакомая точка. Я поднял голову. Хан шел над рекой, нервно нарезая круги. То поднимался выше, то проваливался почти до самой воды.

— Наш пострел везде поспел, — пробормотал я. — Разведчик, называется.

Сокол, наконец, резко взял к нам. Пара взмахов — и он уже тормозит над костром, ловя теплые струи воздуха. Хан сел прямо у моих ног.

Щелкнул клювом, глядя мне в глаза, и коротко, сердито крикнул.

— Сам ты дурень, — вздохнул я. — Видишь, живы все. Просто еще не до конца высохли.

Настя уставилась на сокола, забыв даже про кружку в руках.

— Это твой, дядь Гриша?

— Мой друг, — поправил я. — Хан его звать.

Я поймал себя на мысли, что уже давно не считаю его просто птицей, а настоящим другом. Сокол смотрел на детей так, будто тоже пересчитывал их по головам, проверяя, все ли на берег выбрались.

— Не укусит? — осторожно спросил Федя.

— Если будешь слушаться старших — не укусит, — серьезно сказал я. — А вот если нет…

Федя поспешно прижал кружку двумя руками и сделал глоток. Дети тихо захихикали. Хан, будто понимая, демонстративно отвернулся к реке и снова начал поводить головой, проверяя, не остался ли кто в воде.

— Ладно, Хан, — сказал я ему. — Будешь за старшего на охране. Гляди, чтобы на нас какие тати не вышли случаем. Нам сейчас еще этого не хватало.

Он дернул крыльями, видимо, соглашаясь. Я достал пару кусков мяса, и сокол начал с ними расправляться, не отходя далеко от костра, после чего взмыл в небо.

В голове вдруг всплыл вопрос, о котором я раньше как-то не задумывался: «А вдруг Хан улетит на зиму на юг? В таком случае останусь без разведчика. Сапсаны, вроде как, перелетают зимовать в более теплые края. Вопрос, как у него с этим будет остается пока открытым».

Я подкинул еще веток в костер, уселся рядом с детьми и Савелием, протянул руки к огню. Жар приятно обжег кожу.

Минут через тридцать у костра все более-менее согрелись. Дети перестали трястись, щеки у всех порозовели. Я допил свой чай, поднялся и потянулся.

— Ладно, отдых закончен, — сказал я. — Надо вас в дорогу собирать.

Савелий поднял голову. Вид у него был измученный, но уже осмысленный, не такой как поначалу.

— Прав, Григорий, ехать пора до дому.

— Только без геройства. Телегу бросаем.

Он дернулся — жалко, видать, станичнику добра было.

— Так там же пожитки…

— Бога благодари, Савелий, что дети живы и, надеюсь, не заболеют. Такое переохлаждение — не шутки. Грудную горячку вмиг подхватить можно. А после нее, думаю, и сам ведаешь, что бывает, — я кивнул на детей. — Остальное подождет. До станицы доберешься, казаков соберешь — и вытащите телегу уже завтра поутру.

Савелий сжал губы, но спорить не стал.

Я отошел к Звездочке, на ходу прикидывая, что еще могу дать им в дорогу, чтобы дети по пути не померзли. Не так уж и много до станицы ехать, но ветер мерзкий, холодный, с гор дует. Одеяла, что у них, пусть забирают. У меня в сундуке еще одно старое, которое я у Семеныча в усадьбе Жирновского прихватил. Его на тряпки оставлял, но сейчас и оно сойдет.

Мы вместе с Савелием стали рассаживать детей. Настю и Федю посадили на одну лошадку, замотав поплотнее одеялом.

— Настя, — сказал я. — Федя впереди тебя поедет, держи его, да и за гриву сама держись. До станицы доберетесь.

— Держись крепче, богатырь, — сказал я Феде. — Приключения ваши еще не кончились.

Тот даже попытался ухмыльнуться. На вторую лошадь сел Савелий. Я помог ему поднять Ваню. Слабость у парня была после купания в ледяной воде, вот батя его и будет держать, чтобы не сверзился по дороге.

Я налил в две кружки остатки чая из чайника и дал им напиться горяченького на дорожку.

— Все, — я выпрямился. — Трогай, Савелий.

Савелий вздохнул, посмотрел на меня:

— Спаси Христос, Григорий… — он неторопливо перекрестился. — Ты уж как вернешься в станицу из Пятигорска, про нас не забывай. В гости ждать станем.

Я на секунду замер.

— Добре, Савелий, — хмыкнул я. — Даст Бог, скоро возвернусь.

Он впервые за все это время чуть улыбнулся.

— Езжай потихоньку. Как подъедете к дому — сразу всех в тепло. В печку дров побольше, растирания, горячее питье. Понял?

— Понял, — серьезно ответил Савелий. — Благодарствую.

— Савелий! — остановил я его. — Подумал тут, лучше езжай на наш двор. Проси деда Игната Ерофеевича, чтобы баню затопил. Только не шибко горячо. Надо, чтобы дети равномерно прогрелись. Объясни, что случилось, — он сразу поймет, что надо. Должно помочь.

— Благодарствую, Гриша, — ответил казак, поклонился и тронул в сторону станицы.

Настя обернулась в седле и помахала мне рукой. Федя тоже махнул, но осторожно, будто боялся отпустить одеяло и свалиться. Ваня только голову приподнял и коротко кивнул — и этого было достаточно.

Когда их фигуры скрылись за поворотом, я вернулся к костру. Раскидал угли, оставшийся хворост сложил в стороне — вдруг еще кому службу сослужит.

Звездочка и Ласточка стояли чуть поодаль, терпеливо меня дожидаясь. Я быстро оседлал Ласточку, проверил подпругу.

— Ну что, девка, — похлопал я лошадку по шее. — Пошли на Пятигорск. Там нас, похоже, тоже дел невпроворот ждет.

Она фыркнула и дернула ухом. Я оглянулся на реку. Там, где мы недавно барахтались, теперь было тихо, казалось, что и течение стало не таким бурным. Потерял я, конечно, часа три, не меньше. Но это сущая ерунда по сравнению со спасенными детьми.

— А время наверстаем, — пробормотал я и перевел коней на рысь.

К вечеру совсем погода испортилась. Моросил мелкий противный дождь, который настроения в пути не добавлял. Я сверху накинул на себя одеяло, но оно промокло очень быстро.

Сырость и холод пробирали так, будто только что вылез из этой речушки, когда Ваньку вытаскивал на берег.

— Красота, курорты Краснодарского края, твою дивизию, — буркнул я себе под нос. — Кавказ, мечта поэта.

Последние версты шли почти в полной темноте. Тучи закрыли даже редкие звезды, и луна толком света не давала. Пришлось остановиться, спрыгнуть на землю и вытащить из сундука керосиновую лампу. Зажег и подвесил на луку седла. Теперь хотя бы дорогу под ногами видно, а не одну черную кашу.

Звездочка и Ласточка шли осторожно, выбирая места, где поменьше грязи. На подъемах пыхтели, фыркали, но в целом держались молодцом.

Погода была такая, что останавливаться на ночевку совсем не хотелось. Сырой промозглый ветер с гор вмиг выстудил бы до костей, пока костер разведешь. Да и сидеть одному под дождем, когда в нескольких верстах нормальное человеческое жилье, особой романтики не прибавляет. Поэтому добраться решил во что бы то ни стало.

Я свернул с дороги правее, к знакомому проселку. Лампа качнулась на седле, выхватывая из темноты серые кусты и редкие заборы. Начинался Пятигорск, а мне нужен был постоялый двор моего знакомого. Хотя какого знакомого — летом только и познакомились.

Летом здесь пыль столбом стояла, кузова подвод грохотали, бабы у ворот семечки лузгали. Теперь та же улица встречала нас грязью и редким светом в окнах.

— Еще чуть-чуть, Звездочка, — сказал я кобыле. — Скоро к людям выйдем. И к горячему борщу, если Господь смилуется.

При одном воспоминании желудок недовольно заурчал. Летом Степан Михалыч дивным борщом потчевал, что я потом еще неделю вспоминал: наваристый, с чесночком, с салом, да сметана сверху такой горкой, что ложка стояла.

Я аж фыркнул, отгоняя слюну.

— Во, нашел, о чем думать, — проворчал я. — Добраться бы сначала до Степана Михалыча по такой дороге.

Дорога стала более накатанной. Впереди показались первые ограды станицы Горячеводской. Дома темнели вдоль улицы.

Редкие окна светились тусклым, желтым светом. Лай собак потянулся нам навстречу — сначала издалека, потом ближе. Кто-то крикнул, хлопнула калитка, но быстро все стихло.

Я повернул в знакомый переулок, где стоял постоялый двор Степана Михалыча.

Здесь я летом останавливался, дорогу хорошо помню. Лампа выхватила из темноты знакомые очертания забора: косой штакетник, старая вишня у ворот.

Только вот…

Я подъехал ближе и уже потянулся стукнуть в ворота, как те сами дернулись. Щель приоткрылась, и в нее уставился ствол двустволки.

За ним — знакомый, но уставший до неузнаваемости глаз Степана Михалыча.

— Тише, казак, — хрипло сказал он. — Назовись, чьих будешь… да побыстрее.

Голос у него был такой, будто он не спал давно и еще в нем чувствовалась тревога.