Казачонок 1860. Том 2

Глава 20 Пьяный медведь

Палец лег на спуск. Мелькнуло: один неверный щелчок — и могу остаться без друга. Я выстрелил. Удар по плечу, короткий грохот, эхо разлетелось по балке. Медведя дернуло, но зверь все равно успел долететь до Аслана. Уже не прыгал, а валился. Джигита сбило с ног.

Туша зверя краем задела Аслана и повалилась в сторону, срываясь в яму, поросшую бурьяном. Пыль, треск сухих стеблей, запах гари от выстрела — все смешалось.

— Живой⁈ — я уже орал, сам себя не слыша.

— Кажется… да, — выдохнул Аслан. — Мать честная…

Держа винтовку наперевес, я подошел ближе. Медведь еще был жив и пытался подняться, выбраться из ямы. Пришлось разрядить в него еще четыре патрона из барабана моей винтовки.

Потом наступила тишина. Где-то сверху нервно крикнул Хан, сделал круг и сел на сук сухого дерева, уставившись на нас.

— Ну как же так, Хан, — укоризненно пробурчал я. — Ты же за разведку отвечал — и проморгал.

Сокол нахохлился и отвернулся. Понял он мою претензию или нет — уже не важно. Но то, что сапсан вполне мог предупредить, — факт. Впрочем, и зверь, видно, маскировался хорошо: мы его тоже толком не разглядели.

— Вставай, джигит, — я протянул руку.

Аслан с трудом поднялся. Пыльный, с ободранными ладонями, на щеке длинная царапина от ветки. Он пару раз глубоко вдохнул и только потом нервно хохотнул.

— Я думал, он меня сейчас как муху раздавит, — честно сказал он. — У меня колени до сих пор дрожат.

— У меня тоже, — признался я. — Такое называется отходняк, Аслан. И не надо стесняться, это нормальная реакция. Ты ведь и правда по краю прошелся в очередной раз, — я взглянул на горца с легкой укоризной и улыбнулся.

Он глянул на тушу, поморщился.

— Слышишь, Гриша? Как пахнет? — спросил он.

Я повел носом. От зверя тянуло кисло-сладким, брожением, будто мишка этот пил каждый день последние пару недель и не мылся. Примерно так же пах сосед-бухарик Петрович в деревне в прошлой жизни.

— Виноградом, — сказал Аслан. — Он тут не первый день, видно. Ел, ел, пока в голове не зашумело. Вот и бросился. Вон гляди, — Аслан показал в сторону кармана.

Там и правда виднелся небольшой участок, поросший виноградной лозой. Его видать тоже батя посадил на пробу, странно почему дед про него не рассказывал. А сейчас никто его и не собирал вовсе, вот и раздолье косолапому.

— Пьяный медведь, — буркнул я. — Отлично. Только этого нам и не хватало.

Мы еще немного постояли, приходя в себя. Руки у меня все равно подрагивали, пришлось пару раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, как перед упражнениями у Семена Феофановича.

— Ладно, — сказал я. — Раз он тебя не схарчил, а мы его, то пусть хоть толк будет.

Первым делом я проверил Аслана. Рубаха разодрана на плечах, синяк уже наливался, но кости целы. Ни когтями, ни зубами, слава Богу, не зацепило — больше испуг да удар об землю.

— Обойдется, — бросил он, морщась. — Хуже бывало.

— Хуже нам не надо, — отрезал я. — Если снова тебя раненого привезу, дед Игнат выпорет, — сказал я вполне серьезно.

Мы расхохотались и взялись за дело. Оттащили тушу чуть в сторону, на ровное место, где камней поменьше.

— Нож доставай, — сказал я.

— Как без ножа, — Аслан вытянул свой, с костяной рукояткой. — Ты режь, а я придерживать буду.

С медвежьей шкурой возились немало. Сначала Аслан аккуратно прорезал по брюху, потом по лапам, до когтей. Кровь выпустили на землю. Она была темная и шла паром — все-таки ноябрь, зябко.

Шкуру снимали вдвоем: тянули, подрезали, снова тянули. Зверь хоть и не самый крупный, но все равно тяжелый. Ворочать тушу непросто. К концу спины у нас вспотели так, будто несколько часов по склону носились.

— Добрая шкура, — наконец сказал Аслан, проводя рукой по ворсу. — Не старый зверь, не совсем молодой, в самый раз.

— Дед потом оценит, — отозвался я. — Он по таким делам знаток.

Я уже мысленно видел эту шкуру в хате. Ну а вообще что-то строить придется под переработку этого хозяйства. Амбар может какой. Очень большой не нужен, но и не малый. С погребом желательно. В голове он уже вырисовывался: полки, бочки, самогонный аппарат. Пока это все только мечты.

По уму, забрать можно многое, но мы и так умотались, а до станицы не ближний свет.

— Ладно, — сказал я. — Шкуру взяли, этого пока хватит. Давай выберем самое ценное. Мясо да жир.

Я отрезал хорошие куски с задних ног, без лишних жил. Как раз на котлеты, мелькнула мысль. Дома порубим мелко, с салом замешаем — а Аленка котлет нажарит. Жаль, мясорубки в хозяйстве не имеется.

— Желчь не забудь, — вдруг сказал Аслан. — У нас первым делом ее брали.

— Это еще зачем? — удивился я.

— Бабка у меня по отцовской линии знахарка была, — серьезно ответил он. — Медвежья желчь сильная. Пузырь целиком вынимаешь, сушишь в тени, где не жарко. Потом или в порошок толчешь, или настойку делаешь.

Он ловко полез во внутренности, отыскивая нужное.

— У кого живот крутит — по капле дают, — продолжил он. — Глаза больные мажут, раны обрабатывают. И суставы, когда ломит. Мало ли, пригодится.

— Тогда снимай аккуратно, — сказал я. — Только гляди, не разорви. Воняет она будь здоров.

Пока он возился с нутром, выбирал жир и бережно клал желчный пузырь в отдельный кусок холстины, я решил заняться пищей. Давно ничего не ели, а сил потратили мама не горюй.

Я собрал сухие ветки, поджег труху — огонь ухватился быстро, дым пошел в балку. Из сундука незаметно достал четыре металлических шампура, которые в Пятигорске заказывал. С языка срезал верхнюю слизкую пленку, сердце разрубил на куски. Насадил все части на шампуры, посолил из дорожной кренки, где у меня всегда лежала казачья соль: соль, чёрный и красный перец, сухой толчёный чеснок, травки разные толченые и приправы, на такие случаи.

Поставил шампуры на камни. Углей от этого хвороста, конечно, не дождешься нормальных, но уж как есть, главное — не сжечь. Мясо шипело, жир капал. Запах пошел такой, что Аслан даже отвлекся, вопросительно глянув на меня.

— Ты еще скажи, что это не к добру — жарить медведя прямо на его склоне, — буркнул я, крутя шампуры.

— К добру тому, кто живым остался, — фыркнул Аслан, подходя ближе. — Остальным уже не до этого.

Мы ели прямо там, сидя на камнях. Горячее мясо обжигало пальцы, сил после трапезы заметно прибавилось.

Принялись раскладывать то, что собрались везти в Волынскую. На склоне уже стоял свой, неповторимый дух — медвежий, виноградный, кровавый.

Хан все это время кружил рядом. Он тоже не обошел вниманием медведя и съел несколько самых лакомых кусков. Пока Аслан был занят, я еще сделал запас впрок для Хана, а то свежатина в сундуке к концу подходила. А что, если сокол будет медведем питаться, глядишь, сил прибавится. Шутка, конечно.

— Ты его балуешь, — усмехнулся Аслан, когда я возился с Ханом. — Скоро сам тебе на голову садиться начнет.

— Не дождется, — фыркнул я. — Пускай лучше глазами работает, а то чуть не проворонил.

Сказал — и сам вспомнил: первым-то он и поднял тревогу криком. В последний момент, конечно, уже сделать толком ничего не успевали, но все же среагировал. Так, что зря, наверное, на своего «попугая» наехал, он же тоже не всесильный, и самому расслабляться нельзя, а то чревато.

Сложили мясо в холстину, обмотали потуже. Шкуру свернули как могли — все равно вышел добрый валик. Я прикинул на глаз: килограммов под сорок, не меньше.

— Добре. Это я на Звездочку подвешу, — решил я. — Она у нас выносливая.

— А я с мясом тогда, — сказал Аслан.

Перед тем как уходить, я еще раз осмотрел склон.

— Ну что, — я подтянул ремень. — Мы вроде как яблони глядеть ехали, а возвращаемся с добычей.

— Сады тоже смотреть надо, — ответил Аслан.

— Само собой, — кивнул я. — Не зря же сюда лезли.

Обход после медведя пошел совсем иначе. Раньше мы лениво глядели по сторонам. Теперь каждый шорох вызывал опаску. Мы двинулись выше по склону, уже обходя стороной густые заросли. Я больше смотрел вниз — на землю, корни, деревья.

— Видишь, — показал я на одну яблоню. — Веток много, а толку мало. Здесь, видать, в этом году и не собирали, а один черт не уродилось.

Похоже это была антоновка. Старое дерево как-то было оплетено по стволу молодым. В итоге обоим деревьям развиваться нормально не выходит. Да, науку эту еще постигать предстоит.

— По уму, — продолжил я, — надо здесь уже сейчас порядок наводить.

— Мы сдюжим вдвоем-то? — спросил Аслан.

Я прикинул масштабы. Склон не маленький, яблонь много, внизу еще кусок, до которого мы и не добрались.

— Вдвоем — вряд ли, — честно сказал я. — По крайней мере в первый год. А как все устроим, так и дел будет поменьше. Может того же Проньку по началу на помощь кликнем. Хорошо бы, до сильных холодов, кое-что успеть, но это уже как Бог даст.

Мы прошли еще. Какие-то деревья я отмечал в уме, какие-то сразу мысленно списывал под корень.

— С гнилью боролись? Яблоки как сохраняли? — спросил джигит.

— Из того, что батя да дед рассказывали… никаких особых премудростей, — ответил я. — Вовремя собирать, на земле не оставлять, лишней сырости при хранении не допускать. А то пропадет моментом. Да и переработать побыстрее, конечно же.

В голове при этом шли свои расчеты — как эти сады превратить в источник стабильного дохода для нашей семьи. И работа всем найдется, и дело интересное. А если с умом подойти, то и результат труда торговцы с руками оторвут.

Когда мы дошли до верхней кромки участка, я обернулся. Снизу яблоневый сад уже не казался таким запущенным. По границе участка рос терн, про который дед мне тоже рассказывал. Его как он говаривал тоже пользовали, ягоды собирали и мочили с горчицей да специями. Даже дома пробовать давал. Замечательная штука получается, по мне не хуже оливок греческих, каламата которые. Еще обратил внимание на довольно большие заросли кизила, из него можно делать замечательное варенье.

— Если тут вычистить все мертвые деревья, убрать дикорастущие кусты, живые подправить и пару рядов сверху досадить, — сказал я, — то к следующей осени можно попробовать много чего дельного сделать из этих яблочек… — я замялся. — Можно делать кальвадос, яблочный бренди, самогон. Еще, конечно, пастилу, сушить дольками.

— Ты опять, Гриша, своими мудреными словами, — усмехнулся Аслан.

— Ничего мудреного, джигит. Все это уж многие делают. Но купцы за такое хорошо платить могут — это точно, особенно если сделать по-хорошему.

Мы еще раз обвели взглядом склон, потом синхронно развернулись к коням.

Обратно спускались осторожнее. Коней вели в поводу, чтобы не поскользнулись на осыпи. Связанные тюки с мясом и тяжелая шкура тянули вниз, ремни впивались в плечи. К тому времени, как выбрались на более ровное место, ноги уже горели. Холодный ветер с гор слегка остужал, но рубахи под бешметами были мокрые.

— Ничего, — сказал я, поправляя валик шкуры на седле. — До дома дотянем. Там баня, еда — все, как ты любишь. И дед наверняка поворчит.

— Про ворчание лишнее, — хмыкнул Аслан. — Но баня — да, это святое.

Хан летел где-то сбоку. Иногда обгонял нас, иногда возвращался. Один раз резко спикировал, сел рядом на сухой кол и наклонил голову набок, глядя то на меня, то на шкуру.

— Не завидуй, — сказал я ему. — Даже если целиком медведя сожрешь, такая у тебя не вырастет.

К полям выбрались уже после полудня. Дорога домой всегда идет быстрее, особенно когда знаешь, что едешь не с пустыми руками. Шкура на Звездочке отбивала такт по крупу, как еще один всадник. На Ласточке покачивались тюки с мясом и медвежьим жиром.

А в голове у меня, поверх усталости, крутились совсем другие мысли. Нужен свой небольшой амбар под переработку, да и погреб под ним. Не дело — постоянно к Хомутовым бегать, если, конечно, серьезно за это браться.

Помещение под бочки, под перегонный аппарат, под сушку яблок. Людей все равно нужно нанимать, как ни крути.

— Надо будет с дедом сесть, все это пообсуждать, — сказал я вслух, самому себе. — Подумать, может на подворье получится вместить, правда тесновато будет тогда. Ведь еще и другие планы были.

— Уже новую войну затеваешь? — спросил Аслан.

— Это не война, — ответил я. — Это стройка. А она иной раз похлеще боя бывает.

В станицу въехали ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату и почти не грело. По улице сновали станичники, бабы у колодца, пацаны с палками носились — в общем, ничего нового. Звездочка сама прибавила шаг, почуяв дом.

У меня за спиной висела тяжелая медвежья шкура. А в голове — планы, по весу ничуть не легче. В тот момент я еще не понимал, что именно они перевернут нам жизнь куда сильнее, чем пьяный медведь на склоне.

Нас заметили быстро. Сначала на коней глянули, потом на сверток шкуры, свисающий со Звездочки. Кто-то из мальчишек выкрикнул:

— Гришка Прохоров медведя срубил!

— Да ну⁈

У ворот нас встречал дед в бешмете. Стоял и дымил трубкой. Глянул на нас, на тюки, на шкуру, поправил усы и улыбнулся.

— Ну, с Богом вернулись, — сказал он. — Я гляжу, мало вам яблочек показалось — вы и хозяина прибрали.

— Сам на нас кинулся, дед, — ответил я. — Я бы мишку трогать не стал. Пущай бродит, но тут выбора не было — Аслана мог схарчить.

Сени хлопнули, из дома вылетела Алена. Замерла на пороге, увидев валяющуюся шкуру, и только потом подбежала.

— Ох ты, Господи… — выдохнула она, проводя рукой по ворсу. — Медведь? Взаправдашний?

— Не бумажный же, — буркнул я. — Потрогай, шкура теплая еще.

Машка тоже выскочила. Сначала спряталась за мамку, а потом смелости набралась, ткнула пальцем в коготь и прыснула.

— Здорово дневали! Это вы, братцы, дали, — донесся знакомый голос.

Оборачиваюсь — к воротам уже топает Трофим Бурсак, рядом Пронька подпрыгивает от любопытства, глаза горят. Оба в полушубках, папахи на затылках: явно шли куда, да свернули, увидев нашу кавалькаду.

— И вам поздорову, казаки! Заходь! — окликнул дед.

— Ну, показывай, герой, — Трофим ухмыльнулся. — Кто кого? Ты медведя али он тебя?

— По очкам ничья, по концовке мы одолели, — ответил я. — Аслан, давай, рассказывай.

Мы с Асланом коротко пересказали, как оно было: как зверюга из бурьяна вылетела, как Аслан под него угодил, как я стрелял. Понятно, половину сгладил, чтобы дед лишний раз не переживал.

— Пьяный медведь, виноград говоришь растет? — Подвел итог дед.

— Немного там его, и хилый какой-то, но косолапому хватило. — Ответил я.

Бурсак только головой покачал.

— Шкура добрая, мясо домой везете — правильно, — сказал он. — Жир не забыли хоть?

— Жир — это первое, что мы вспомнили, — вставил Аслан. — И желчь. Бабка моя по отцовской линии пол аула ей лечила.

Пронька все это время крутился вокруг шкуры.

— Гриша, — не выдержал он, — коготь один можно? На память.

— Забирай, хоть два, — пожал я плечами.

— Ну что ты как малец, Пронька, — хмыкнул Трофим.

— Аленка, отреж кусок свежатины соседу! — сказал я.

— Благодарствую! — ответил Трофим.

Я улыбнулся, дед только хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Вся эта красота никуда не денется. В дом мясо занесите, шкуру пока в сарай, пусть остынет. А ты, джигит, — кивнул он на Аслана, — давай баню топить ступай, добре у тебя выходит это дело. От вас уже медведем и порохом разит, всю хату провоняете.

— Сделаю, дед Игнат, — улыбнулся Аслан.

Он пошел в сарай за дровами. Скоро из трубы бани потянулся дымок, загудели поленья в каменке, послышался знакомый стук ведер.

Мы с Аленой и Машкой занесли мясо в сени. Часть сразу в погреб, часть в кухню — Алена уже прикидывала, что в суп, что на жаркое, что засолить, чем с соседями поделиться. Дед, как суровый приемщик, стоял над всем этим и только цокал языком.

— Вот жирок отдельно сложите, — указал он. — Половину в горшок, будем топить, половину особо — на растирку. Зимой для спины добре.

— Алена, отрежь кусок хороший мясца да жира медвежьего в маленький горшочек собери. Снеси Пелагее Колотовой, вдове Трофима, скажи, что от меня к столу, — сказал я.

— Сделаю, Гриша, — не прекращая заниматься делом, ответила Алена.

Хан тем временем устроился на жерди у ворот. Косился на шкуру, на мясо, на людей. Пара кусочков, что я для него отложил, ушли в лапы с такой скоростью, будто он неделю на голодном пайке сидел.

— Ну что, охотники, — выглянул из-за угла Аслан, — банька готова. Вода нагрелась, пар добрый, веники запарил. Переодевайтесь.

Дед удовлетворенно кивнул.

— Отмыться надо, — сказал он. — Ступай, а я позже подойду.

Алена сунула мне в руки чистую рубаху и полотенце. Машка, сияя, уже тянула за рукав Аслана — ей тоже было интересно, как это «медвежий охотник» парится. Ребятенок, что поделать! Все им интересно.

— Пошли, джигит, — хлопнул я Аслана по плечу. — Сегодня ты у нас снова в роли банного генерала, а я так, сбоку посижу.

— Я не возражаю, — захохотал он.

Мы пошли к бане. Из щели в двери валил пар, пахло дубовым веником и, похоже, можжевельником.

«Со всем остальным мы и завтра сладим», — подумал я, открывая дверь в парную.