Казачонок 1860. Том 2

Глава 13 Письмо от Афанасьева

— Ну что, внучек, выспался? Что-то ты сегодня припозднился. Всегда в это время уже носишься как оглашенный, а тут валяешься. Не приболел, чай?

— Нет, деда, все хорошо, — улыбнулся и потянулся я. — Отдых тоже нужен. Вчера знатно в бане попарились, вот сегодня и решил немного полениться.

— Ну ты гляди, коли в меру, то и можно, — дед поправил усы и втянул дым из трубки.

Я еще немного посидел, глядя, как в окно пробивается утренний свет. Вспомнился старый казак, который когда-то подбросил меня на телеге по тракту, сократив путь от Георгиевска до Пятигорска на десять верст.

— Дед… — я перевернулся к нему. — Давно хотел спросить. Правда ли, что ты у имама Шамиля кошель увел?

Игнат Ерофеевич только фыркнул, брови полезли вверх.

— Ох ты ж… — протянул он. — Дошло и сюда, значит.

Он на миг задумался, потом махнул рукой:

— Да брешут это, внучек. На кой мне его кошель? Я тебе что, тать какой, по карманам шарить? Я тогда еще сам молодой был, только службу начал.

— Так выходит, и не было ничего? — уточнил я.

— Кошеля не было, — кивнул дед. — А вот самого его, Шамиля этого, видал. Несколько раз. Давненько было, лет тридцать, а то и сорок прошло. Это еще до того, как он горцев под свое знамя всерьез собирать начал, — он перевел взгляд куда-то в сторону, будто что-то вспомнил.

— Часто тогда с горцами резались, — лицо у деда сразу посуровело. — Много казаков добрых полегло, да и горцев немало. Ой, да что об этом вспоминать… — он махнул рукой, положил трубку на стол. — Былью уже поросло.

Я уже открыл рот, чтобы расспросить, но, увидев его взгляд, себя одернул. Захочет — сам расскажет.

Наскоро оделся и вышел на крыльцо. Сегодня — 1 ноября 1860 года. Ночью подморозило. По лужам — тонкая матовая корочка льда, трава у плетня прихвачена инеем. Крыша мокрая от утренней изморози, в свете солнца казалась сероватой, будто тронута сединой.

Далеко за станицей горы вырисовывались сумрачными силуэтами, на самых высоких вершинах проступали бледные пятна снега — не сплошной покров, а редкие лоскуты.

Воздух был сырой и колкий. Вдохнешь — в носу сразу щиплет, пар изо рта валит. Со дворов тянуло дымом, слышалось недовольное мычание, лай собак.

По улице лениво тянулась телега с дровами. Колеса чавкали в полузамерзшей грязи, оставляя глубокие следы. Ветер с гор — резкий, пронизывающий — пробирал сквозь рубаху.

Я втянул голову в плечи, потер ладони и повернулся обратно в дом.

Аленка накрывала на стол, шуршала по хате в своем новом платье — синем, с вышитым подолом. Пахло жареной картошкой и свежим хлебом, от одного этого запаха желудок свело.

Мы сели завтракать. Дед привычно перекрестился, поблагодарил хозяйку за пищу и только после этого потянулся к хлебу. Аслан тоже сидел за столом. После того как дед переговорил со стариками, велел ему не торопиться, ждать. Аленке старик тоже все разъяснил, поэтому и она теперь смиренно дожидалась, когда по их вопросу решение будет принято.

Я тогда еще, слушая его, задумался.

«Больно уж картина на подачу заявления в ЗАГС смахивает, как в моей прошлой жизни. Там тоже обязательно примерно месяц ждут, пока отношения официально зарегистрируют. А то мало ли — спонтанно вздумали. Вот и здесь, похоже, их маринуют по такой же программе».

Перед глазами вдруг встал штабс-капитан из секретной части штаба. Андрей Павлович Афанасьев: подтянутый, спокойный, с внимательным взглядом. Как там его рана заживает? Уже должен был восстановиться да выехать в Ставрополь. Надеюсь, у него все будет ладно. Глядишь, когда-нибудь еще свидимся.

Я только успел опустошить свою миску, как во дворе послышался голос.

— Кто это с утра пораньше? — дед вскинул голову.

В сенях застучали каблуки, дверь приоткрылась, и на пороге показался молодой казак.

— Здорово ночевали! — бодро поздоровался он с порога.

Зайдя в хату, он прикрыл за собой дверь, перекрестился на образа в углу, а потом не удержался и бросил взгляд на Аленку.

Она в этом платье и правда была хороша — хоть сейчас на ярмарку веди. Щеки в румянце, волосы убраны, у печи крутится, ухватом ворочает чугун, от которого пар клубами валит. Аслан, срисовав этот взгляд, сразу нахмурился.

— И тебе поздорову, Анисим, — ответил дед. — Садись к столу.

— Благодарствую, хозяева, да некогда совсем, — он покачал головой, сжимая в руках папаху. — Служба…

Он помялся на месте, перевел взгляд с деда на меня.

— По делу я, — наконец выдохнул. — Тебя атаман вызывает. По какому такому делу, не ведаю, ты уж там сам поспрошай. Да долго не тяни, поспешить велено.

Мы с дедом переглянулись. Я только плечами пожал.

За последние месяцы у нас с атаманом Строевым дел набралось немало: Пятигорск, хутор под горой, лавка Лапидуса, оружейная история, наш лавочник Костров, Лещинский. Но чего именно сейчас от меня надобно станичному атаману — ума не приложу.

— Ну, коли Гаврила Трофимыч зовет — нечего языком чесать, — дед тяжело поднялся со скамьи. — Доешь потом, ступай.

— Понял, — кивнул я.

Я быстро умылся, сменил рубаху и начал собираться. Натянул бешмет, сверху — темную черкеску, застегнул и расправил.

Пояс затянул потуже. К нему приторочил кинжал, шашку просто так я носить пока не мог, возраст не позволял, только в боевой обстановке дозволялось. Потрогал рукой кобуру с револьвером, убедился, что все на месте, и только потом нахлобучил папаху поглубже, чтобы ветер с гор не задувал.

— Ступай, внучек, — дед смотрел испытующе.

— Надеюсь, скоро вернусь, дедушка, — буркнул я.

Вдохнул холодный воздух, поправил ремень и направился в сторону станичного правления. Станица только просыпалась. Из-за плетня доносилось мычание, где-то хлопнула калитка, мальчишка гнал корову по улице, спотыкаясь.

Когда вошел в правление, снял папаху и шагнул ближе к столу:

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч.

— И тебе поздорову, Григорий, — кивнул он.

В правлении было прохладно. В углу теплилась печка, но толком еще не растопили, видать. На столе перед атаманом лежала раскрытая книга, чернильница и пара сложенных бумаг.

— Да вот дело появилось, — прищурился Строев, глядя чуть поверх меня, будто прикидывал, с какой стороны подступиться. — Не догадываешься сам?

— В головы лезть не умею, — развел я руками. — А как научусь — вам первому и скажу.

Атаман расхохотался, даже по столу ладонью хлопнул.

— Весельчак же ты, Гришка, — покачал он головой. — Не соскучишься с тобой.

Атаман тут же посерьезнел, провел ладонью по усам.

— Я уж, грешным делом, думал — все, тишина, кончилась эта морока, — медленно проговорил он. — Ан нет. Дела старые, в которые ты влез, никак не отпускают.

— И что же им опять надобно, этим делам? — чуть наклонил голову. — Я вроде нигде не нагрешил… или… — специально сделал вид, что задумался.

— Или что? — приподнял бровь атаман.

— Да нет, другое, — хохотнул я, отмахнувшись.

— Да ну тебя, — махнул он рукой, но уголки губ дернулись.

Он порылся в бумагах, достал сложенный вдвое лист и, не разворачивая, повертел в пальцах.

— В общем так, Гришка, — сказал он уже официальным тоном. — Письмо пришло от Афанасьева.

Я невольно выпрямился — только ведь вспоминал штабс-капитана.

— Подробно он ничего не пишет, — продолжал Строев. — Да вот только видеть тебя хотел. По какой причине — не ведаю. Может, сам скажешь, посвятишь?

— Да нечего мне скрывать, атаман, — я покачал головой. — Все, что произошло, я вам уже сказывал. И про Ставрополь, и про Георгиевск, и свои мысли насчет возможного увольнения Афанасьева со службы.

На миг перед глазами встал Андрей Павлович — бледный, в госпитале, с перевязанным боком.

— Что он, приехать хочет? — уточнил я.

— В том-то и дело, что не пишет, — Строев наконец развернул лист, мельком пробежался по строкам. — Тут он меня просит, чтобы я тебя, значит, в Пятигорск направил.

Он постучал костяшкой пальца по строчке:

— И чтобы четвертого ноября ты там был как штык, на постоялом дворе у Степана Михалыча в Горячеводской. Вот и все послание.

Я на секунду прикинул в уме:

«Сегодня первое. Три дня в запасе. Маршрут знакомый, дорогу знаю. Если без глупостей — вполне реально».

— Ну, коли нужно, так не грех и скататься, — сказал я вслух. — Дурью штабс-капитан уж точно маяться не станет.

— Угу, — хмыкнул Строев. — Только вот с тобой Якова в этот раз отправить никак не могу.

Он откинулся на стуле, тяжело вздохнул.

— Заняты они у меня ближайшие две седьмицы, — пояснил он. — Дело важное, без пластунов никуда.

Я на миг представил, как Яков, узнав, что я снова иду один, начнет ворчать и материться вполголоса.

— Будь спокоен, Гаврила Трофимыч, — сказал я. — Я и сам до Пятигорска доберусь, не впервой. Дорогу знаю, людей тоже. Справлюсь.

— Ладно, — наконец выдохнул он и протянул мне письмо Афанасьева. — Береги голову, Гришка. У меня запасной для тебя нет.

— Постараюсь, — ответил я.

Я аккуратно сложил письмо и убрал за пазуху. Поблагодарил атамана, распрощался и вышел из правления.

Холодный воздух ударил в лицо.

«Четвертого, значит, быть как штык, — подумал я. — Ну что, Андрей Павлович, видать, судьба нам еще раз пересечься».

Времени на раскачку особо не было. Три дня — это не так уж много, если по дороге что-нибудь пойдет не так.

«Ладно, — прикинул я, спускаясь с крыльца, — сегодня подготовлюсь как следует, а выезжать буду завтра, еще до рассвета. Потороплюсь — к ночи второго уже буду в Пятигорске. А если, где и заночевать придется, все равно к четвертому поспею».

Вечером мы с дедом еще раз все обговорили. Он слушал молча, покачивал головой и только в конце буркнул:

— Раз слово дадено — ступай. Да голову не теряй.

Аленка сдержалась, чтобы не начать причитать, губы сжала. Аслан тоже виду не подал, только плечи как-то незаметно напряг. Восстанавливался он, к сожалению, не так быстро, как я. Да и состояние, в котором я тогда приволок горца в станицу, было очень плохое. Но поначалу он тоже порывался со мной ехать.

— Гриша, давай я с тобой поеду!

— Тут, Аслан, останься. За дедом и Аленкой приглядишь. А я не в первый раз, — попытался я всех успокоить. — Съезжу, потолкую с Афанасьевым — и вернусь.

— Смотри у меня, — проворчал дед, но спорить больше не стал.

Начал собираться. Сначала прошелся по своим запасам. Не хотелось тащить с собой лишнее, но и упускать возможность подзаработать в Пятигорске было глупо.

Я вытащил из сундука аккуратно смотанные ремни с кинжалами, один горский пистоль, пару почти новых ножей. Нашлись еще и несколько мелочей — серебряные пряжки, пара колец, один потемневший от времени перстень. Да три ружья приготовил на продажу. Все это давно ждало своего часа.

«Заодно и проверю, сколько там местные перекупщики нынче дают, — подумал я. — Лишняя деньга в доме не помешает».

Отобрал все, что нужно, в дорогу и на продажу.

В дорожные сумы пошли: сменная рубаха, чистые портянки, аккуратно свернутая шинель, небольшой мешочек с крупой и солью, ломоть сала, свежий каравай. Аленка еще подсунула узелок с пирожками.

— Чтоб по дороге не на сухарях одних сидел, — сказала она и отвернулась к печи.

Лошадей брать решил обеих, еще раз осмотрел сбрую. Звездочка будет под седло, Ласточка — под вьюк. Эти двое уже привыкли друг к другу, да и ко мне тоже. Менять их через каждые пять верст, гоняя по очереди, было куда разумнее, чем гнать одну до упаду, раз уж решил за день добраться.

«Дорога знакомая, — крутилось в голове. — Но расслабляться нельзя. Ноябрь — не май месяц: подмерзнет колея, конь поскользнется — и привет».

Выезжать решил еще до рассвета. Дед поднялся вместе со мной, хотя я и уговаривал его поспать. В хате горела керосиновая лампа, в печи догорали угли.

Аленка подала мне кружку горячего чая и кусок хлеба.

— Береги себя, — тихо сказала она, когда я уже одевал бурку.

— Не переживайте вы так, — отмахнулся я.

Небо еще было черным, только над горами на востоке едва-едва посветлело. В станице стояла сонная тишина: изредка брехнет собака, где-то лязгнет засов, да в одном дворе уже рано-рано заскрипели ведра у колодца.

Я вскочил в седло, поправил повод, оглянулся. Дед стоял у ворот, сутулясь в полушубке, что я в прошлый раз привез. Аслан с Аленкой — чуть поодаль, у крыльца.

— С Богом! Ангела хранителя в дорогу! — сказал дед и перекрестил меня.

Я тронул Звездочку, Ласточка потянулась следом.

Мы тихо выехали со двора и потрусили по темной улице, к выезду из станицы. Рассвет только подкрадывался, и в этой полутьме нужно было быть внимательным.

Дорога сразу забрала все внимание: кочки, промерзшие лужи, черная блестящая колея. Звездочка шла ровно, пар из ноздрей клубами. Ласточка сзади тихонько постукивала подковами, не отставая.

Я мысленно прикидывал расстояние — где можно ускориться, где дать коням роздых, где сменить Звездочку на Ласточку.

Небо понемногу серело, горы слева и справа вылезали из темноты, как огромные тени. Слева уже чуть брезжил свет, когда над головой знакомо свистнуло. Уже можно было ускоряться, и лошади перешли на рысь.

Раздался характерный, знакомый крик.

— Ну, кто это тут у нас такой ранний? — пробормотал я, задирая голову.

Хан описал круг над дорогой, легко сложил крылья и, не особенно стесняясь, плюхнулся мне на левую руку в перчатке. Звездочка дернулась, фыркнула и попыталась уйти в сторону.

— Тише, красавица, свой это попугай, — я потянул повод, пригладил гриву. — Не ест он лошадей. По крайней мере, пока.

Хан недовольно щелкнул клювом, попытался клюнуть меня в нос. Я краем глаза видел его желтый глаз — живой, внимательный.

— Ага, понял, — усмехнулся я. — Тоже в дорогу собрался? А завтрак кто тебе собирать должен?

Я достал из сундука кусок мяса, поднес на ладони. Сокол дернулся, клюнул ловко, одним движением. И снова уставился на меня, чуть наклонив голову.

— Не наглей, товарищ, — сказал я. — У тебя диета.

Он возмущенно прощебетал что-то, но все же схватил мясо, расправил крылья и перелетел на ближайшее дерево у дороги, устроился на ветке.

— Ладно, лопай и следи давай, — пробормотал я. — Раз уж взялся за разведку.

Часа через два дорога вывела к броду через небольшую речушку. Звук воды был слышен еще издали: ее стало гораздо больше, чем летом. В жару этот ручей проезжал не напрягаясь. И видать, сейчас вода ледяная, да еще и течение бурное. По берегам серели голые кусты, кое-где валялись обломки веток.

Ноябрь давал о себе знать. Вода темная, у самого берега — ледяная крошка.

Я уже собирался переправляться, как Звездочка сама замедлила шаг и фыркнула.

Впереди, чуть ниже по течению, показалась телега. Ее явно снесло. Стояла почти поперек русла: одним колесом еще на мели, другим уже в воде.

Лошади рвались, бились в упряжке. Вода била им по брюху, чуть ниже груди. Из кузова доносился детский визг.

— Мать вашу… — сорвалось у меня.

Я подогнал Звездочку. Ближе картина стала еще «веселее».

Казаки с такими лицами обычно матерятся, как сапожники, но этот только молча упирался. Стоял в ледяной воде, ухватившись за хомут ближайшей лошади. Пытался развернуть ее грудью к берегу, а та дурында, обезумев, рвалась вперед, на глубину.

В телеге трое детей — двое поменьше, один постарше, лет десяти. Все вцепились в борта, глаза круглые.

— Эй! — крикнул я. — Стой, не дергай!

Он только головой дернул, но послушался, замер, тяжело дыша.

Я за пару движений соскочил на землю, подвел коней к ближайшему кустарнику. Быстро намотал поводья на ветки, проверил, чтобы не сорвались.

Хан над головой снова крикнул, заложил круг, как будто тоже нервничал.

— Сиди, разведчик, — бросил я наверх и уже на ходу сдернул с себя бурку.

Пояс с кинжалом и револьвером тоже пошел на мерзлую землю. В воде лишний вес ни к чему.

— Эй, хозяин! — крикнул я, уже подбегая к кромке. — Нож есть под рукой?

— Есть, конечно! — он, не отпуская лошадь, кивнул на пояс у себя.

У берега вода показалась терпимой, по щиколотку. Но стоило шагнуть дальше, как ледяные иглы вонзились в ноги.

Дыхание перехватило.

— Постромки резать надо, слышишь? — крикнул я ему прямо в ухо. — Эту держи за хомут, а вторую сейчас отпустим, пусть сама на мель уйдет!

Он кивнул, будто через силу, и перехватил ремни повыше.

Я перерезал одну, вторую. Лошадь дернулась, едва не вышибив из-под ног грунт, но тут же, почувствовав свободу, сама развернулась к берегу и, спотыкаясь, поплыла-пошла в сторону от телеги.

Вода поднялась выше пояса, ноги начало сводить судорогой. Зубы сами залязгали, как будильник.

— Тише вы там! — рявкнул я на детей. — Держитесь за борта, не дергайтесь, а то выпадете!

— А ты дядя иди к берегу, сейчас малых принимать станешь! — Крикнул я станичнику, видя, что иначе он от холода просто свалится в воду.

Старший мальчишка вцепился крепче, малые только плакали. Течение било в бок, телега ощутимо кренилась. Еще чуть — и ее могло окончательно провернуть.

— По одному! — проревел я. — Сначала ты, мелкая!

Я протянул руки, забрал к себе девчонку. Она вцепилась в меня. Ногти, зараза, давно, видимо, не подстригали — всю шею раздерет.

Развернулся к берегу, передал ее казаку, который уже сам выбрался на мель и держался за куст, пошатываясь.

— Держи ребятенка!

Все это заняло секунды, но казалось вечностью.

Следом вытянули второго. Он пытался храбриться, но зубы стучали, одежда мокрая.

Остался старший.

Телега в этот момент дернулась сильнее, под днищем что-то глухо стукнуло — похоже, бревно или коряга какая.

Кузов повело, колесо окончательно ушло с мели. Я только успел увидеть, как мальчишку дернуло в сторону, пальцы соскользнули с мокрого борта.

Он, будто в замедлении, поехал вниз, в воду, хлопнул руками по поверхности — и исчез.

— Твою дивизию! — рявкнул я.

И сам, не раздумывая, нырнул туда, где видел парня в последний миг. Ледяная вода захлопнулась над головой.